Вьюжной ночью

Андреич кивнул головой, и из глубины комнаты вдруг послышался тихий птичий посвист: «Фиию-ять-ию», «фиию-ять-ию». Потом раздался длинный вибрирующий свист, и вдруг посыпалось частое, лихое, заливистое соловьиное щелканье.

Санька с Колькой подскочили к двери. Стоя у окошка, Яшка держал глиняного соловья и дул в него, нажимая пальцем на головку птички. То был робкий и бойкий, тихий и громкий, нежный и сердитый птичий свист самых разнообразных переливов и оттенков, и было в этом свисте для ребят что-то страшно знакомое.

Соловей умолк. Яшка устало склонил голову. Даже издали было видно, как тяжело он дышит. Наверное, шибко уж старался дуть. Тотчас заиграл на скрипке Андреич. Звуки скрипки, когда Андреич брал самые высокие ноты, тоже вроде бы немножко напоминали Кольке пение каких-то птиц. Или уж чудились эти птицы? Чего-то вспомнилось вдруг… Как-то на рассвете собирал он грибы. Год нынче грибной, груздей, подберезовиков и сыроежек всяких полным-полном было. Вышел на лужайку у речушки. Сел. И едва проскользнули среди сосен лучи солнца, как вдруг зашевелились, будто живые, травы росные, недовольно зажужжали мухи и осы, забулькало в ручье, тонко запосвистывали в кустарнике птицы; появились и еще какие-то непонятные, еле слышные стрекочущие звуки, кажется, от трения раскачиваемых ветром трав. Долго сидел, с час, а может, и больше — приятно. Так бы и сидел да слушал. Да глядел. Век весь. Когда поднялся, откуда-то нахлынул скороспелый дождик и сердито зашуршал по листве. Кольке показалось, что сейчас он вновь услышал точно такое же шуршание.

А Яшка опять извлекал чудесные трели из своего глиняного соловья, и взгляд его был тепел и радостен. Слушая Яшку, Андреич улыбался тихой улыбкой. Грянул весь оркестр. Сильнее всех заливалась старая скрипка Андреича; была в этих звуках какая-то самозабвенность, напористость, метание, поиск, и думал Колька: скрипка хочет, мучительно хочет сказать что-то человеческим голосом, хоть слово, хоть полслова — и не может. Не человек все-таки. Человек, и тот не всегда все скажет.

Странное, непонятное чувство радостной успокоенности овладевало Колькой. Санька глядел хмуро, сонно.

Они вышли на улицу вместе с оркестрантами. Была темень, хоть глаз выколи. Где-то далеко послышались два мужских голоса, равнодушно, будто нехотя тявкала собачонка, и больше никаких звуков. Нелюдимо и тревожно как-то. На дороге там и сям валялось сено, оброненное каким-то неаккуратным возчиком. Оно крепко пахло. Шелест сена был странно схож с шипением кипящего на сковороде масла. Колька подумал об этом и засмеялся.

— Ты что? — удивился Санька.

Яшка шагал рядом с Андреичем. У пруда он отделился от ребят и свернул в кривой заулок. Шел возле самой изгороди, тревожно оглядываясь на Саньку и Кольку. Правда, те не видели, как он оглядывается, а только догадывались по его шагам.

Шли торопливо. Колька устал, размяк и отставал. У него отчего-то заболела нога. Он вроде бы уже и не рад был, что связался с этим делом. Конечно, он и сейчас сердился на Яшку, но уже совсем не так. Музыка почему-то всегда усмиряла и успокаивала его, чему он и сам дивился. Разозлится вроде бы, ну невозможно как, а посидит с наушниками, послушает хорошие песенки, и на душе полегче. Может быть, только у него так? Отец, к примеру, разозлившись, плюется, ругается и ни слова о музыке. Какая там музыка!.. Хотелось домой. И он повернул бы обратно, если бы не Санька. Тот понукал:

— Ну, быстрее ты!

Где-то рядом затрещало прясло. Санька, вложив четыре пальца в рот, пронзительно свистнул. И, свистнув, крикнул почти весело:

— Стррусил?!

Яшка перелез в огород своей тетки. Можно было бы догнать его и там, но Санька остановился и крикнул:

— Иди, поговорим!

Яшки будто и не было.

Постояли.

— Может, перелезть все ж таки, — неуверенно проговорил Санька.

Колька промолчал.

Они оба были довольнешеньки, что Яшка струсил и удрал.

— Зайчишка-трусишка! Трусишка-зайчишка!

Будто не слыша, что он говорит, Колька спросил:

— А где они соловья такого достали, а?

— Можно и самим сделать, — сказал Санька. Грубо сказал, с упрямцей.

Тьма. Кромешная тьма, как в подполье. Умолкли мужские голоса, перестала тявкать собачонка. Только шум шагов.

ТРУБЫ НАД ГОРАМИ

И еще один годок пролетел.