Вьюжной ночью

Плечо у Марии Терентьевны нервно заподергивалось. Она вынула из горки черную тряпицу, в которой были завязаны мелкие монеты.

— Ну, на вот, тут рубль двадцать шесть.

— А че врала? Давай ишо.

— Ну нету больше, ей-богу!

— Эх ты!.. — Заскрежетав зубами, Василий Кузьмич схватил жену за руку и дернул. Ему хотелось быть большим и грозным, чтобы один его вид устрашал, подавлял, и он, выпятив грудь, начал материться: матюки и собственная злость, видать, все больше и больше раззадоривали его. Ойкнув, жена пошатнулась, но удержалась на ногах и, оттолкнув мужа, бросилась в сени. Стараясь задержать отца, Колька подбежал к двери, у него холодно замирало сердце. В эту минуту все казалось ему родным, близким — изба и улицы, школа и соседи, стол, печь, дверь, — и роднее, ближе всех — мать, и совсем чужим, лишним здесь, неприятным казался этот пьяный мужик с дикими глазами. Боясь, что отец ударит его, Колька расставил ноги и схватился рукой за косяк. Но тот не ударил, а отшвырнул его и выбежал в темные сени, а оттуда на крыльцо и под сарай. Мария Терентьевна пряталась в чулане и, когда муж ушел в глубину двора, заскочила, как воровка, в избу и закрыла дверь на крючок.

— Ой-я!!.

Она не знала, что ей делать. Сейчас Кольке уже хотелось защищать и опекать мать.

— Он изобьет меня, — проговорила она шепотом.

— Да отдай ты ему все деньги, — тоже шепотом сказал Колька. — Пускай он…

— Ну вот были эти рубль двадцать шесть. И — все.

— Вылезай в окошко.

— Да ты че?

— Ну вылезай быстрее!!

— Да ведь курам на смех.

— Ну давай! Он счас крючок сорвет.

Мария Терентьевна легко, проворно вылезла на улицу и закрыла створки.

Отец вовсю долбил кулаком в закрытую дверь:

— От-кройте!!

Колька молчал, не зная что делать. Пусть хоть мать уйдет подальше.

— Откройте, говорю!

До чего же изощренно и безобразно ругался он там, за дверью!

— Подожди, крючок вот застрял, — крикнул Колька и тоже стал вылезать через окошко на улицу.

Когда он врал насчет крючка, то почувствовал на миг какое-то боязливое злорадство, а вылезая из окошка — странный легкий испуг, будто не из своего, а из чужого дома выбирался.

У Семеновых был только Санька, читал возле окошка книжку о путешественниках. Книжка библиотечная, большая, с картинками.

Вскоре подошел Василий Кузьмич и начал барабанить по стеклу черными, тяжелыми, как железяки, пальцами. Лица его не было видно, окошки в доме у Семеновых высоко от земли. Колька сиганул за переборку и затаился там.

— Марья с Колькой у вас?

— Не, нетука, — ответил Санька.

— А ваши дома?

— Не. Тятя у дедушки Андрея. А баушка на могилки пошла.

— Открой-ка мне.

— А зачем, дядь Вась?

— Открой, открой!

— А зачем все ж таки?

— Ну надо, стал быть.

— Баушка не велела никому открывать.

— Уж не буровь-ка.

— Ну всамделе не велела.

— Врешь ты все.

— Ну когда я врал?

— Колька у тебя, я знаю.

— Ваш Колька?

— А чей же?

— Вашего нету.

— Открой, я сам погляжу.

— Ну нету же, говорю. Давеча Колька Пименов приходил. А зачем тебе его, дядь Вась?

— Знаю, зачем.

— А он, наверно, в школе. А тетка Маня, видно, за клюквой пошла, Бабы утром собиралися.

— Плети, плети.

— Ну, ей-богу, собиралися.

— Колька! — вдруг закричал Василий Кузьмич. — Иди сюда. Ты тутока, я знаю.

— Да ты че кричишь-то, дядя Вася? Нет его.

— Колька!! — продолжал орать Василий Кузьмич, пьяно пошатываясь и отрыгивая. — Выходи! Выходи, сукин сын!

Встав на завалинку, он начал вглядываться в полумрак избы.

— Открой окошко.

Санька распахнул створки окна.

— А ты че хочешь делать, дядь Вась? У нас через окошко не лазят.

— Дурак! А я че лезу и че ли?

— А ты пошто обзываешься-то? Я ж тебе ничего такого не сделал. Я закрою, а то дует. У меня горло болит.

— Врешь ты все, сопляк.

— Ничего не вру. А что ты все обзываешься? Я вот баушке скажу. Она этого не любит.

— Не люби да почашше взглядывай. Больно-то испугался я твоей баушки.

— А я и тяте скажу.

— Да хоть самому господу богу говори.

Потоптавшись на месте и недовольно глянув на мальчишку, Василий Кузьмич, хромая, пошагал обратно.

Вскоре пришел Егор Иванович и, неторопливо дымя вонючей цигаркой, сидел за столом и тяжело думал о чем-то. Санька с Колькой пошли во двор делать биты для игры в городки, (ею они занимались прямо на улице, возле дороги). Распилили жердь, и Санька уже взял топор, чтобы слегка подтесать палки с одного конца, как послышался крик Марии Терентьевны. Крик крику рознь, этот был какой-то болезненный, даже страдальческий:

— Уйди! Уйди, говорю!

Стихло. А потом опять:

— Уйди, ирод!

Колька выскочил на улицу. Санька побежал в избу, звать отца.

Мария Терентьевна лежала на ступеньках крылечка, взлохмаченная, испуганная и сердитая. Наклонившись над нею, Василий Кузьмич кричал что-то непонятное, несуразное:

— Разуй шары-то, ядрена мать! Хоть ты ей кол на голове теши. Будь ты неладна!

Колька встал между отцом и матерью.

— Уйди!

Отец небрежным движением руки отбросил сына и, когда тот, едва удержавшись на ногах, снова подскочил, толкнул его в грудь, легко толкнул, но Колька, попятившись, зацепился за ступеньку крыльца и упал. Рассердился оттого, что упал и, вскочив, закричал:

— Бей! Бей, хулиган!