Вкус к жизни. Воспоминания о любви, Сицилии и поисках дома

Вход в дом Нонны был украшен традиционными, вышитыми вручную кружевными занавесками и наружными ставнями на поблекшем каменном фасаде. Делая шаг внутрь, попадаешь в гостиную, с улицы прямо в жилую комнату. Ее дом, как и многие другие на этой улице, на самом деле раньше был стойлом для животных. Его построили больше столетия назад, чтобы держать там свиней, мула, цыплят и баррели оливкового масла. Спали семьями прямо на деревянных полах мансарды, расположенной над стойлами животных. Когда Нонна вышла замуж, в город уже провели электричество. А когда Саро был ребенком, в доме появились централизованное водоснабжение, наполовину готовая ванная комната и керамические полы, создавшие образ того дома, который я знаю. Во внутреннем пространстве не были спроектированы переходы между комнатами. Есть «снаружи», и есть «внутри». Мир полей, солнца, ветра, а следом, без излишних почестей, мир дома – убежище без притворства, чистая функциональность.

Внутри ее дома было темно, что не такая уж редкость для сицилийского жилища. Чтобы давать отпор враждебным проявлениям лета – ветрам, приносящим пески Северной Африки, солнцу такой силы, что можно в обед сушить одежду и готовить томатную пасту прямо на открытом воздухе, – дома в городе на дневное время закрывались ставнями. Прохладный воздух, создаваемый сочетанием каменных стен и темноты, был облегчением. Но также дом казался маленьким, низким, грустным. Он источал утрату. Воздух был насыщен ею.

На кружевном украшении в центре обеденного стола горела красная свеча со святым падре Пио, нарисованным на стеклянном подсвечнике. Обеденный стол в центре комнаты теперь стал алтарем.

Нонна поставила сумку рядом со столом и приказала мне достать прах. Я так и сделала. Он был в специальной транспортировочной коробке еще из похоронного бюро в Лос-Анджелесе. Коробку упаковали в голубой шелковый чехол, который застегивался, как конверт. Она поставила останки Саро на стол рядом со свечой. Казалось, свет в комнате стал тускнеть по мере того, как входило все больше людей, заполняя помещение и загораживая открытую дверь. Я в первый раз заметила, что диван и стулья были отодвинуты и расставлены по периметру комнаты. Их разместили так, чтобы окружить стол, который находился тоже в непривычном месте. Нонна присела на стул, ближайший к столу – и ближайший к Саро. Она сказала мне сесть рядом с ней. Зоэла свернулась у меня на руках. Я услышала, как кто-то в дальнем конце комнаты шепнул в мобильный телефон: «Chiama il prete. E l’ora. – Скажите священнику, пора».

За следующие тридцать минут комната наполнилась еще большим количеством людей: кто-то задерживался всего на несколько минут, а кто-то оставался с нами. Самые пожилые сидели на стульях, а те, кто моложе, стояли. Двери оставались открытыми, и только кружевная занавеска отделяла нас от мира за пределами нашего коллективного горя. Я никогда раньше не присутствовала на сицилийских поминках. Я только слышала о них от Саро. Он рассказывал, как умершие лежали в гостиной дома. Кузен Саро, Гиачино, – местный плотник и по совместительству изготовитель гробов. Склад, который он использует для хранения десяти-двенадцати гробов, находится рядом с домом Нонны, поэтому часто она первой в городе узнает о том, что кто-то умер, всякий раз как Гиачино его открывает. Он достает оттуда гроб и привозит скорбящей семье. Тело кладется внутрь родственниками, и начинается похоронный ритуал. В прежние дни он часто длился всю ночь. На рассвете тело переносили в городскую церковь для отпевания, а потом несли по улицам к кладбищу на окраине города. Люди выходили из своих домов, чтобы понаблюдать, как мимо идет похоронная процессия.

Сидя там, я начала осознавать, что являюсь не столько свидетелем сицилийских поминок, сколько нахожусь в самом центре. Разумеется, я знала, что мы отнесем прах Саро на кладбище на следующий день. Но я не предполагала, что такое огромное количество соседей и родственников появится в доме Нонны, чтобы выказать свое уважение, прочитать молитву, выразить свои соболезнования дочери Саро и мне, недавно ставшей вдовой. Я предполагала, что после суток, которые заняло путешествие, оказавшись в доме матери Саро, я смогу отдохнуть. Мы посидим с ней вдвоем. Мы будем обедать, плакать, разговаривать, как делали это раньше. Но сейчас сын и муж был мертв. И все было не так, как обычно.

Среди всей этой обстановки моя свекровь сидела, молясь так, что было слышно только ей одной. И раскачивалась из стороны в сторону. Остальные женщины, старые и молодые, делали то же самое. Они стали хором молящихся. Еще больше людей входило в дом, чтобы поцеловать ее в обе щеки. Они выражали ей соболезнования. Она не вставала. Она не обращала внимания. Она не прекращала молиться. Как и остальные: ее кузины, моя невестка Франка, вдовы и жены Виа Грамши.