Власть

Остро все воспринимающий Алексе внимательно посмотрел ему в лицо, на котором были видны следы беспокойства и волнения. «Это была химера моей смерти!» — снова подумал Дрэган, представив себе ее огромные, странно светящиеся глаза.

29 октября, час, когда профессор проверяет самого себя

Для того чтобы добраться до дому, у профессора было два пути. Одна дорога шла по склону, по узким, кривым улочкам, огибающим массивное здание банка; другая была более прямой — через центр города.

И все же, как обычно, профессор предпочел идти по более длинному пути — кривыми улочками. По короткому пути ему надо было бы пересечь улицу, название которой заставляло его дрожать от возмущения.

Улица была названа именем императора Марка Аврелия, но в результате безграмотного написания она получила наименование «Марку Аурел» — именно так звали примаря, свиноторговца и националиста.

С первого дня, как он увидел табличку с названием улицы, профессор бурно протестовал против такой профанации и выражал протест всякий раз со все нарастающим возмущением, однако, к сожалению, со все меньшими шансами на успех. Ему, человеку, который десятилетиями изучал роль великих личностей в развитии человечества, ему, привыкшему с молодости с большим уважением относиться к тем, кто умел не быть посмешищем, стоя во главе народов, ему, человеку науки, перед которым ученики скорее честно признались бы в своем незнании, чем посмели бы исказить чье-либо имя, — именно такому человеку была уготована печальная судьба четыре раза в день проходить по улице, имеющей табличку с таким названием.

В первый раз, когда профессор увидел указательную табличку, он расценил это как грубую ошибку и пошел к соответствующим чиновникам, чтобы объяснить им, в чем дело. Они согласились, что допустили ошибку, но сказали, что не имеют необходимых денежных средств для переделки указательных таблиц. Он добрался до примаря и, к своему ужасу, узнал, что ошибка в написании сделана умышленно. Он протестовал и был обвинен в отсутствии национальных чувств. Написал в местную газету статью, в которой восхвалял императора — философа II века, его достоинства, стоицизм. Через директора лицея ему передали, чтобы он не мутил воду. Он уже было сам решил отдать исправить указательную табличку, как вдруг другой кандидат в примари, противник свиноторговца, попросил его продолжать кампанию во имя восстановления исторической точности. Этот кандидат был уверен, что профессор окажет ему помощь, добившись исправления названия улицы в честь мудрого императора Марка Аврелия, сторонника Зенона, защитника Римской империи.

Профессор со страхом подумал, что имя великого солдата-философа и поклонника искусств рискует быть вовлеченным в болото политической борьбы, и с возмущением отверг просьбу нового кандидата.

Однако последний все же победил на выборах, и без профессора использовав в компрометирующих целях тот факт, что имя императора было безобразно искажено. Но после этого, разумеется, указательную табличку все равно забыли сменить.

Профессор переживал то обстоятельство, что это светлое имя, которое время и история очистили от мирских грехов, было смешано в предвыборном маскараде с именами представителей семьи Братиану, с фамилией политикана-учителя Константинеску-Порку, носившего белые домотканые крестьянские штаны, и с другими продажными свистунами города. С тех пор он стал еще более замкнутым, недоверчивым, более скептичным, сохранив, однако, свой энтузиазм, страстность и легкий налет наивной романтики, которая делала его речь несколько патетичной в аудитории молодых людей, достигших того возраста, которому были доступны высокие идеалы. Улицу с таким искаженным названием он предпочитал обходить. На этот раз, более чем через десять лет, он снова прошел по ней.

Профессор поспешно направился к дому, полный восторженных чувств и сознания того, что стал обладателем чего-то нового — неуловимого, но современного, реально существующего. Он шел вместе с учителем музыки, единственным своим коллегой, с которым они абсолютно понимали друг друга и который был столь же увлечен своим предметом преподавания и столь же равнодушен к политической жизни, как и сам профессор истории.

Учитель слушал его несколько рассеянно, думая о каких-то мелодиях. Но вдруг он остановился и смерил профессора взглядом с головы до ног.

— Григорэ, уж не начал ли ты заниматься политикой?

— Политикой? — Профессор остановился посреди улицы и удивленно посмотрел на всегда внимательного, проникновенного, но теперь озадаченного коллегу. — С чего это ты взял?

— Так я же вижу, что ты говоришь о рабочих, о борьбе, о коммунистах.

Легкое лукавство мелькнуло в преобразившихся чертах лица профессора.

— Дорогой мой, не забывай, что мои интересы в истории, а не в сольфеджио!

Лицо учителя посветлело. Он произнес своим дидактическим тоном с терпеливостью, которая была ему свойственна в разговоре с учениками:

— И поэтому ты должен быть якобинцем?

— Тебе ведь не все равно что слушать — орган собора или кларнетиста с попугаем?