Внутри и вне помойного ведра. Практикум по гештальттерапии

Под нами жила вдова Фрайберг с сыном, который сначала предъявлял права на актерское исполнение, а позднее на пение. Через него произошло мое посвящение на сцену.

Когда мне было четыре года, я влюбился в цирковую наездницу, которая, казалось, принадлежала другому, чудесному миру. Ее золотой костюм, ее элегантность и самоуверенность — принцесса воплощенной сказки. Моя первая богиня, поставленная на пьедестал.

Был ли этот недостигаемый мир? Возможно, нет. Вскоре после этого я увидел несколько мальчиков на песчаном карьере, играющих в цирк. Я узнал клоуна. Когда-нибудь, кто знает, когда-нибудь… В нашей большой жилой комнате был большой альков. Мальчик Фрайберг, Тео, воспользовался им для представления пьесы. Две сестры моей матери — тетя Салка и тетя Клара — находились в нем. Мать моя трепетала, как бы отец не пришел домой раньше меня и не учинил большой скандал. Но это бывало редко. Либо он был где-нибудь в Германии, торгуя своим вином и идеалами, либо он отсутствовал, наслаждаясь вином, женщинами или песнями. В то время я не был хорошим актером, и уроки актерского мастерства дали мне немного, однако я хорошо имитировал голоса многих известных актеров. Другими словами, я был хорошим имитатором, но совсем не творцом. Только пять лет назад я открыл секрет собственной хорошей игры.

Это было на вечеринке в Зин Ходе в Израиле. Участвовал в исполнении целый ряд людей. Мне было завидно, а когда я завидую или ревную, верх во мне берет дьявол. Я решил испугать их жизнью и сыграть смерть. Трюк заключался в том, чтобы поверили, что я действительно умираю. Сейчас я думаю, что этот трюк лежит в основе истерии. Эта вещь удалась великолепно. Черт возьми, они встревожились и заинтересовались, пока я не раскланялся и не рассердил их. Сейчас я хороший актер и постановщик, легко достигающий хамелеоноподобного перевоплощения. Я доставил много радости многим людям, в основном, своей клоунадой.

Мне снова скучно, и я не в духе. После того, как я проработал кое-что из сновидения о дедушке, я вижу, что у меня есть все причины быть удовлетворенным. У меня есть какая-то известность, деньги, друзья, таланты. Работа над моей собственной патологией хорошо продвигается. Смертельная скука исчезает, когда я погружаюсь в описание. Она вернулась сейчас в урезанной форме. Сейчас, как тогда, когда я получал удовольствие от своей жестокости в борьбе с армией тетушек, неумолимо и несокрушимо марширующих и разрушающих мой дом или, по крайней мере, потребляющих мое имущество, я ощущаю энергию и увлеченность.

Когда я концентрируюсь на своем шизофреническом слое, я все больше и больше могу оставаться бодрствующим и засвидетельствовать тысячу всплывающих явлений. Но потом я либо засыпаю, либо становлюсь столь беспокойным и возбужденным, что часто не могу выдержать это возбуждение и блуждаю, как потерянный в хаосе без опоры.

Тогда я думал, что я справлюсь со своей печатной машинкой и разовью скорость 50–60 слов в минуту — потом испортил ее и снова потерял к ней интерес.

Я очень хорошо осознаю, что пропускаю ядовитые справедливые суждения. Я все еще упорствую. Я слушаю квинтет Брамса для кларнетов. Нет, я не слушаю, я только подслушиваю, я не вовлекаюсь. Теперь, конечно, он овладеет моим интересом, и описание деперсонализируется и утяжеляется. Хорошо, Брамс, я сдаюсь. Скука теряется.

Более всего я заинтересован двумя явлениями — проекцией и болью. Если мы придерживаемся сверхупрощения топологии размещениями и движением в пространстве, мы вновь и вновь отмечаем, что каждый из нас пытается сохранить область в пределах границы, такой гармоничной и приятной, насколько это возможно. Чтобы сделать это, мы должны очистить эго.

Я хочу вернуться к началу книги, к дифференциации между аутентичностью самоактуализации и искажением образа "я". Между тем, чем мы являемся как унаследованная возможность, и желанием стать тем, чем мы предполагаем быть. Между существующим и создаваемым достижением. Между произвольностью и надуманностью.

Я написал эти два параграфа примерно 10 дней назад. Потом я утратил желание писать. Провел группу с персоналом "Центра прорыва" и уик-эндовский семинар. У меня еще возникло несколько хороших идей, которые я записал только в воображении. Конечно, есть рационалистическое объяснение "А в чем польза?", при этом удачно забыть, что пишу я по собственной необходимости, а вовсе не для человечества.

Я говорил Дику Прайсу, что работаю над жизнью несовершения. То, что меня интересует — и более того, зачаровывает — решить проблему шизофрении. Я полагаю, что один случай, понятый до конца, может дать больше, чем исследование и проверка сотен случаев и сотен историй болезни. В этом отношении я полностью разделяю взгляды Курта Гольдштейна и Зигмунда Фрейда. То, что я не хочу брать у них, это переоценка разыгрывания ролей. Исследования Гольдштейна, в основном, сосредоточены вокруг овладения. Что сделал Шнайдер, известный его пациент, когда получил задание? Что заставило его исполнить в первом случае?