Военный Петербург эпохи Николая I

Мороз был свыше 20 градусов, да еще к тому же поднялась метель. Доведя людей до Крюковых казарм, мичман велел им идти домой, а сам, вдвоем со знаменщиком, направился через Неву отнести знамя к экипажному командиру.

Едва поднялся мичман З. с знаменщиком на спуск против Морского корпуса, где стоит теперь памятник первому кругосветному мореплавателю, адмиралу Крузенштерну, как с ним повстречались сани с великим князем Михаилом Павловичем, который с развода вздумал поехать в Горный корпус. Его высочество, выйдя из саней, подошел к мичману З. и спросил:

— Что вы несете?

— Знамя, ваше императорское высочество.

— А знаете ли, мичман, как должно носить знамя и чему вы за это подвергаетесь?

— Знаю, ваше высочество! Делайте со мной, что хотите, но только чтобы не отвечал мой экипажный командир!

— Где живет он?

— Возле Морского корпуса, в 11 линии, в дома адмирала фон-Дезина!

Великий князь приказал знамя взять на плечо знаменщику, офицеру обнажить саблю и сам, идя рядом, держа руку под козырек, проводил знамя к дому экипажного командира и подождал, когда из него выйдет мичман З., которому приказал завтра к 8-ми часам утра быть у него во дворце.

Разводящий унтер-офицер и караульные Л.-гв. Павловского полка. Худ. О. Верне. 1840 г.

Смена часовых Л.-гв. Гренадерского полка у Зимнего дворца. Худ. А.И. Гебенс. 1850 г.

Вошедший на другой день в залу Михайловского дворца мичман З. увидел в ней собранных командиров всех отдель-

ных частей Гвардейского корпуса, а к нему спешил адъютант его высочества с вопросом: тот ли он мичман, которому приказал явиться великий князь; получив утвердительный ответ, адъютант пошел доложить Михаилу Павловичу, который вскоре вышел, подозвал к себе мичмана, а окружавшим его высочество командирам поведал вчерашний случай, закончив свой рассказ следующими словами: „И как вы думаете, что отвечал мне вот этот мичман?“ — „Делайте, ваше высочество со мною что угодно, но лишь бы не отвечал мой экипажный командир. Вот, господа, пример той беззаветной любви к своим начальникам, который существует во флоте, и который я желал бы видеть в полках вверенной мне гвардии“. Затем, поцеловав мичмана З., великий князь Михаил Павлович отпустил его, не подвергнув никакому взысканию».[101]

Вся эта приведенная история очень характерна для своего времени и показывает не только благородство мичмана и великодушие Михаила Павловича. Красивая фраза «Честь лучше бесчестья», которая хорошо прозвучала бы на поле боя, под огнем неприятеля, когда речь идет о жизни и смерти, звучит посреди мирного Петербурга на разводе, где придается огромное значение каждой мелочи установленного ритуала.

С развода караульные отряды расходились по своим постам. Одни через несколько минут приходили во дворец или государственное учреждение в центре города, другим приходилось долго шагать до городской заставы, порта или другого отдаленного уголка. Вновь прибывшие сменяли старый караул и расставляли своих часовых. Начинались караульные сутки. На улице часовому полагалась деревянная полосатая будка для укрытия от непогоды. Эти будки стали одним из символов военного Петербурга XIX века. Заходить в будку часовому разрешалось только в проливной дождь, бурю или вьюгу.

Караул Л.-гв. Московского полка у Гауптвахты на Сенной площади. После 1833 г.

Рядовой Л.-гв. Саперного батальона в 1843–1844 гг.

Для сильных морозов часовому полагался овчинный караульный тулуп, покрой которого не менялся веками, — длинный, до пят, просторный, не приталенный, с большим воротником и густой длинной шерстью внутри, неуклюжий, но очень теплый. Его надевали поверх шинели и всей амуниции. Известная картина А.И. Гебенса 1850 года «Смена часовых Л.-гв. Гренадерского полка» показывает, как быстро и ловко солдаты передают тулуп друг другу, сохраняя тепло. Старый часовой еще не вынул руку из одного рукава, а новый уже просунул руку в другой рукав.

Разводящий унтер-офицер или ефрейтор каждые два часа менял часовых. Он брал с собой нужное для постов число людей и обходил с ними все посты. Смена часового представляла собой любопытное зрелище для прохожих, которые любовались выправкой бравых гвардейцев. Солдаты выстраивались перед постом, новый часовой выходил из строя и занимал место у будки, старый становился в строй. Остальные солдаты караула размещались в караульном помещении в полной форме и полной готовности выбежать и построиться в случае экстренной ситуации, или для встречи начальства.

На улице находилась караульная платформа, она же плац-форма (оборудованная площадка для построений), с деревянными ограждениями-«надолбами», будкой, грибком-зонтом для колокола, сошками для ружей и специальной подставой для барабана. Все эти предметы были выкрашены черными и белыми полосами.

Бомбардир Л.-гв. 1-й Артиллерийской бригады. Литография До 1833 г.

Московский въезд. Гравюра Гоберта по рис. А.М. Горностаева. 1834 г.