Война за пряности. Жизнь и деяния Афонсу Албукерки, рыцаря Ордена Сантьягу

С рассветом стало очевидно, что и враг времени даром не терял. Палубы его многочисленных кораблей сверкали целыми лесами копий, готовые к бою пушкари стояли у своих орудий с зажженными фитилями. Внезапно прозвучал трубный сигнал, расположенные полумесяцем у входа в гавань гребные суда и «дау» двинулись на каравеллы, а спустя мгновение грянули первые орудийные залпы[48]. Грохот артиллерийской перестрелки нарастал, ревя, словно морская буря, однако очень скоро стало очевидным превосходство более умелых португальских пушкарей. Когда рассеялось густое облако порохового дыма, нависшее над гаванью, взору Албукерки предстали палубы ормузских кораблей, усеянные трупами.

Корабль владыки Диу затонул, да и команда гиганта из Камбея больше не подавала признаков жизни, и потому дом Афонсу приказал двадцати португальцам завладеть им. Было нелегко вскарабкаться, без лестниц, на борта камбейского «дредноута». Когда же первые два португальца, наконец, все-таки взобрались на его палубу, они подверглись нападению оставшихся в живых камбейских моряков, выскочивших из своих импровизированных укрытий. В рукопашной схватке один из португальцев лишился правой руки, а другой получил несколько тяжелых ранений, но оба продолжали драться, выдержав натиск камбейцев и дождавшись соратников, подоспевших им на подмогу и побросавших всех уцелевших к тому времени магометан за борт.

В кольце ормузских кораблей появлялось все больше разрывов. Над одними из них смыкались волны моря, другие пылали, охваченные огнем, третьи были взяты португальцами на абордаж. Разгромив неприятельский флот, «новые крестоносцы» Албукерки на этом не остановились. Войдя во вкус, они разрушили портовый квартал, и лишь с большим трудом дому Афонсу удалось помешать своим разошедшимся не на шутку кавалейру, доблестным фидалгу и прочим воинам Креста спалить дотла весь город, «полный всякого добра».

Всего за шесть часов на глазах у пораженного, не верившего собственным глазам, Кожиатара было развеяно, как дым, военное могущество Ормуза. Но, если бы хитрый визирь знал или хотя бы догадывался о том, что его противник одержал победу, имея в своем распоряжении в общей сложности (а не только на борту своего флагмана) всего четыреста (!) бойцов, ормузский старец, разумеется, не смирился бы так скоро с поражением. Впрочем, если бы да кабы… Не нами сказано: история не знает сослагательного наклонения.

Наутро после ормузской «Цусимы» Кожиатар отправил на «Сирни» своего заместителя Раснорадина, заключившего с домом Афонсу мирный договор. Ормузско-португальский договор содержал следующие условия, или пункты:

1. Царь Ормуза признает верховное владычество Португалии, выплачивает ежегодную дань в размере пятнадцати тысяч серафимов (серафимом называлась золотая монета, равная по достоинству примерно четыремстам тогдашним португальским рейсам);

2. Царь Ормуза передавал португальцам в собственность под строительство форта и торговой фактории участок своей территории по выбору португальского главнокомандующего;

3. На период до завершения строительства форта и помещений фактории последняя должна была размещаться в лучшем из расположенных поблизости зданий и содержаться за счет царя Ормуза.

Этот договор, составленный в двух экземплярах (персидском и арабском), был подписан царем Ормуза Сеифадином, его визирем Кожиатаром и заместителем последнего Раснорадином, после чего положен в серебряный ларец, запертый на тройной замок. Арабский текст, впоследствии отосланный домом Афонсу в Лиссабон, был выгравирован на листовом золоте, персидский — написан золотыми и лазурными буквами на листе пергамена, причем каждый экземпляр был снабжен тремя «вислыми» (как выражались дьяки московского Посольского приказа) печатями тонкой работы — печатью царя (из чистого золота), и печатями его вельмож (изготовленными из серебра).

Теперь Албукерки мог со спокойной совестью и с легким сердцем в сопровождении своих капитанов и вооруженной свиты лично засвидетельствовать свое почтение его величеству ормузскому царю. Несчастный отрок был не в силах оторвать своих испуганных и изумленных глаз (которых еще не успел лишиться, в силу своего юного возраста и неопытности в государственных делах) от грозного, облаченного в кроваво-красный бархат чужеземного воителя, пока, наконец, смиренно не склонил пред Албукерки голову. Однако дом Афонсу с просветленным лицом пожал и потряс царю-мальчику обе руки, «что считается у мавров знаком величайшей дружбы», как утверждает хронист Каштанеда. Потом они сели, португалец — в кресло, Сеифадин со своими визирями — на подушки «ибо они привыкли сидеть по-женски».