Вольные стрелки

Наконец легкий свист, слабый как дуновение ветра между снастями корабля, долетел до ушей офицеров, напряженно прислушивавшихся, наклоняясь вперед всем телом и обратясь лицом к морю.

— Они идут! — проговорил один.

— Подождем! — коротко отвечал его спутник.

Они плотнее закутались в свои плащи, так как невыносимая жара быстро сменилась пронзительным холодом, оперлись на старую пушку, укрепленную стоймя и служившую для причала судов, и так и замерли неподвижно, как две статуи. Ни одного слова не было более произнесено.

Прошло еще несколько минут. Мрак сгущался сильнее, городской шум начал умолкать, резкий ночной холод прогнал гуляющих с морского берега и заставил их укрыться во внутренних улицах города, в переулках и садиках. Скоро весь берег опустел, куда-то исчезли и перевозчики, остались лишь два американских моряка, все еще стоявших, опершись на пушку на конце пристани. Наконец со стороны моря послышались едва уловимые звуки — звуки приближались, и скоро, особенно с конца мола, можно было разобрать мерный плеск весел и сухой стук уключин. Плеск был так слаб, что сейчас же становилось ясно, что плывшие соблюдали крайнюю осторожность.

Скоро в темноте обозначился силуэт баркаса. Он быстро двигался по поверхности моря, засеребрившегося слабым светом от показавшейся из-за горизонта луны.

Оба офицера еще более наклонились вперед, но не отошли от пушки. Подойдя на расстояние пистолетного выстрела, баркас остановился, и в тишине раздалась хорошо знакомая всему мексиканскому побережью и близлежащим островам песня. Грубый, сдерживаемый, несомненно, осторожностью голос пел:

Е Que rumor

Lejos suena,Que et silencioEn la serenaNegra roche interrumpio?32

Едва только певец на баркасе окончил эти пять строк, как один из офицеров звучным голосом подхватил песню и продолжал:

Es del caballo la velor carrera,Tendido en el escape volador,О el aspero rugir de hambrienta fiега,

О el silbido tal ver del aquilon?33

После этого настала тишина. Слышны были только удары волн, шуршавших галькой и замиравших в прибрежном песке, позвякивание цепей с судов, стоявших на якоре в глубине залива, да изредка доносились с берега пение и звуки гитары — инструмента быстро национализирующегося всюду, куда проникает испанская нация, настолько, что никакие позднейшие политические перевороты не могут изгнать или заменить его. Наконец, первый голос запевший с баркаса подхваченную офицером песню, заговорил тоном, почти приближавшимся к угрозе. Говорившего все еще, однако, не было видно.

— Ночь темна, хоть глаз выколи, разве можно пускаться теперь наудачу вдоль берега.

— Да, когда пускаешься один и чувствуешь, что в груди у тебя пусто, никакое чувство не греет ее, — отвечал офицер, который только что пел.

— А кто может похвастаться, что в груди у него кипит твердая решимость? — отвечал голос с моря.

— А тот, чья рука постоянно готова следовать за первым словом, брошенным в защиту правого дела, — немедленно же отвечал офицер.

— Живей, живей, ребята! — совсем уже весело проговорил человек в лодке, обращаясь к гребцам. — Дружней налегайте на весла: ягуары вышли за добычей.

— Прочь, шакалы, — прибавил офицер.

Баркас стрелой подлетел к молу, повернулся бортом, почти незаметно коснулся деревянных свай у пристани и стал как вкопанный. Видно было, что правили им мастера своего дела.

Оба офицера тотчас же подошли к концу пристани. Там стоял человек в матросском костюме, широкие поля лакированной зюйдвестки 34 не позволяли рассмотреть черты его лица. Он стоял неподвижно и держал в обеих руках по пистолету.

— Отечество, — вымолвил он, когда офицеры были от него в трёх шагах.

— Свобода! — отвечали немедленно офицеры.

— Слава Богу! — сказал человек в матросском костюме, засовывая за кожаный пояс пистолеты. — Счастливый ветер привел вас сюда, дон Серафин, и вас также, дон Кристобаль.

— Тем лучше, Рамирес! — отвечал названный доном Серафином.

— Так что, у тебя есть новости? — спросил с любопытством его товарищ.

— Прекрасные, дон Кристобаль, превосходные, — отвечал Рамирес, радостно потирая руки.

— Ого! — проговорили офицеры и обменялись взглядом, в котором светилось удовольствие. — Так что, ты обо всем этом расскажешь нам, Рамирес?

Рамирес подозрительно оглянулся вокруг.

— Я хотел бы сделать это, но место, где мы сейчас находимся, кажется мне не особенно благоприятным для того разговора, который мы собираемся вести.

— Это правда, — отвечал дон Серафин, — но кто может помешать нам войти в твой баркас, там мы можем разговаривать о чем и сколько нам будет угодно.

Рамирес отрицательно покачал головой.

— Нам следует тогда выйти в открытое море, а то, согласитесь, нас откроет первый же объезд портовой стражи.

— Это верно, — отвечал дон Кристобаль, — надо поискать другое место, не столь опасное, где можно было бы вести разговор, не боясь нескромных посторонних ушей.

— Который час? — спросил Рамирес.