Волшебная гора

Она отпустила молодых людей со словами благодарности, и её приветливая сдержанность не могла не вызвать уважения, тем более при таком горе, а главное – при огромном счёте за кислород, оставшемся после супруга. Кузены поднялись к себе. Ганс Касторп был, видимо, доволен визитом и полученными впечатлениями, которые вызвали у него духовный подъём.

– Requiescat in pace[43], – произнёс он. – Sit tibi terra levis. Requiem aeternam dona ei, Domine[44]. Видишь ли, когда речь идёт о смерти, или об умерших, или когда обращаются к умершим, то пользуются латынью, в таких случаях она опять становится официальным языком, люди чувствуют, что смерть – это всё-таки особое дело, и в честь смерти говорят по-латыни не из гуманистической куртуазности, язык умерших – это, понимаешь ли, не латынь образованных людей, её дух – совсем другой, он, если можно так выразиться, даже нечто противоположное такой латыни. Это латынь священная, латынь монахов, средневековье, она похожа на глухое, заунывное пение, которое звучит точно из-под земли. Сеттембрини она бы совсем не понравилась, она не для гуманистов, республиканцев и таких педагогов, как он, у неё другая духовная настроенность, другая духовная направленность, чем все направленности, существующие на свете. Мне кажется, необходимо уяснить себе, каковы эти различные духовные направленности, или, вернее, духовные настроенности; есть благочестивая и есть вольная, у каждой свои преимущества, но вольную, то есть сеттембриниевскую, я не могу принять только по одной причине: она присвоила себе все формы человеческого достоинства, а это уже крайность. Ведь и другая является носительницей этого достоинства и даёт самые широкие возможности для благородства, сдержанности и возвышенных форм поведения, пожалуй, даже больше, чем «вольная», хотя внимание первой прежде всего устремлено на человеческую слабость и греховность, мысль о смерти и тленности бытия играет в ней важную роль. Ты видел когда-нибудь в театре «Дон Карлоса»? Помнишь сцену при испанском дворе, когда входит король Филипп весь в чёрном, с орденом Подвязки и Золотого руна и медленно снимает шляпу, очень похожую на наши котелки, – он поднимает её кверху и говорит: «Чело покройте, гранды», или что-то в этом роде – и нельзя не признать, это звучит как-то очень степенно, тут и речи не может быть о какой-либо развязности и распущенных нравах, совсем напротив; королева же говорит: «Иначе было в моей Франции»; конечно, для неё это всё слишком чопорно и солидно, ей хотелось, чтобы было повеселей, побольше человеческого! Но что такое «человеческое», обо всём можно сказать, что оно человеческое! По-моему, испанская богобоязненность и торжественно-смиренная размеренность – очень почтенное выражение того же «человеческого», а с другой стороны, словами «всё это – человеческое» можно оправдать любую распущенность и расхлябанность.

– Тут я с тобой согласен, – сказал Йоахим. – Я, конечно, тоже не выношу расхлябанности и распущенности, дисциплина без условно необходима.