Волшебная гора

Каролина Штёр была невыносима. И если Гансу Касторпу кто-нибудь мешал в его искренних духовных усилиях, то именно эта женщина, её характер и повадки. Достаточно было её постоянных, вызванных невежеством обмолвок! Она говорила «аго́нья» вместо предсмертная борьба; «аховый», когда хотела упрекнуть кого-нибудь в нахальстве, а по поводу астрономических явлений, вызывающих затмение солнца, несла уже несусветную чушь. Про снежные сугробы она заявила, что в них большая «потенция», и однажды вызвала глубочайшее удивление Сеттембрини, который потом долго не мог опомниться, сообщив ему, что читает взятую из библиотеки книжку по его части, а именно «Бенедетто Ченелли в переводе Шиллера». Она любила ходячие выражения и обороты речи, которые своей пошлостью и затасканностью действовали Гансу Касторпу на нервы, вроде: «прелестно!» или «какой ужас!». А так как выражение «восторг» вместо «блестяще» или «отлично», долгое время бывшее в моде среди публики, наконец, утратило свою силу, проституировалось и стало выхолощенным, а потому – устаревшим, она вцепилась в другое слово – «роскошь» и по любому поводу, всерьёз и в насмешку непременно говорила «роскошь», касалось ли это санного пути, пирога или её собственной температуры, и это было непереносимо. К тому же она страстно и сверх всякой меры обожала сплетни. Если она рассказывала, что фрау Заломон надела сегодня самое дорогое кружевное бельё, ведь она же идёт на обследование к врачам и кокетничает перед ними шикарным исподним, – это хоть могло быть в каком-то смысле правдой, Гансу Касторпу и самому казалось, что процедура осмотра, независимо от результатов, доставляет дамам удовольствие, и они для этого кокетливо одеваются. Но когда фрау Штёр уверяла, будто фрау Редиш из Познани, у которой предполагали туберкулёз спинного мозга, раз в неделю в течение целых десяти минут марширует совершенно голая перед гофратом Беренсом, неправдоподобие такого утверждения можно было сравнить только с его неприличием; однако Штёриха упорно стояла на своём, хотя трудно было понять, откуда у бедной женщины такой пыл, уверенность и напор, когда её собственное здоровье доставляет ей немало забот, так что на неё даже время от времени находила малодушная и плаксивая тревога, вызванная её якобы возрастающей вялостью или возрастающей температурной кривой. В столовую она тогда являлась всхлипывая, жёсткие раскрасневшиеся щёки были залиты слезами, закрыв лицо платком, она с рыданьями сообщала, что Беренс грозится уложить её в постель, а она желает знать, что он сказал за её спиной насчёт её здоровья и в каком она состоянии, да, она хочет смотреть правде в глаза! К своему ужасу, она однажды заметила, что её кровать обращена к двери не изголовьем, а изножьем, и в результате этого открытия дошла чуть не до истерических судорог. Окружающие не сразу поняли причину её ярости и ужаса – в частности, не мог в этом разобраться и Ганс Касторп. Ну и что ж? Что из этого? Почему кровати не стоять так, как она стоит сейчас? Но Боже мой, неужели он не понимает?.. Она же стоит «ногами вперёд»! И фрау Штёр в отчаянии подняла такой крик, что пришлось немедленно переставить кровать, хотя теперь свет падал ей в глаза, и она стала хуже спать.