Вооруженные силы Чили: пример империалистического проникновения

Жестокость солдата по отношению к народу объясняется страхом. Страхом перед офицером. Что касается офицера… здесь на первый план выступает моральное уродство, заложенное при профессиональном обучении. С 16 лет его учат смотреть на рабочего как на низшее существо, ему внушают это на каждом шагу. Рабочий — это пьяница, он берет у своей семьи деньги, бьет жену, плодит детей, которые живут в нищете и голоде. И только потом, когда они идут на военную службу, они, эти рабочие, могут поесть. Рабочий— оборванец и безответственный человек. Ненависть к рабочему классу — это нечто невообразимое. И это шельмование рабочего класса ведется изо дня в день, Систематически.

Нас привезли на велодром. Меня били меньше, чем других. Один из товарищей, Хосе Сепульведа из Рабочего и народного движения, упал без сознания, и мы подошли к нему, чтобы помочь. Расстегнули рубашку и увидели, что вся грудь у него в ожогах от сигарет и на левой руке у него не хватало одного ногтя. Его вырвали ему во время допроса.

Через некоторое время он очнулся и рассказал нам, как его допрашивали. Его привезли вместе с женой, ее зовут Патрисия Рейес. Их взяли 4 октября, как и меня и моих товарищей по банковской кассе. Этих двух привели в комнату, где находились четыре следователя, все в военной форме. Над его женой издевались и пытали ее у него на глазах, а он был связан по рукам и ногам.

Ее посадили, совершенно раздетую, на пол и глумились над ней. А его насильно заставляли на все это смотреть. Он говорил нам, что ему не стыдно рассказывать обо всем том, что сделали с ним и его женой, поскольку он уверен, что кто-то из нас выйдет отсюда живым и разоблачит все это, назвав имена. Выполняя его поручение, я и рассказываю тебе обо всем этом.

На том же допросе, когда оба они были раздеты догола, ее привязали к железной скамейке лицом вверх, а его заставили лечь на нее. Глумясь и издеваясь, палачи связали их вместе железными цепями по ногам и спине и через лежащих в таком положении пропустили электрический ток, да не один раз. В этом и состоял допрос, их ни о чем не спрашивали.

Вспоминаю, как впервые мне дали поесть. Кусок хлеба размером 10 на 10 сантиметров и 3 сантиметра толщиной, хлеб довольно черствый. Затем нам вручили алюминиевые тарелки, мы должны были встать в очередь и каждому дали по поварешке еды из котла. Это была фасоль, или, лучше сказать, вода, где плавало немного фасоли. Мне досталось ровно 30 фасолин, из которых 27 были съедобными, а 3 никуда не годились. Но и плохие я также съел. Мне повезло, мне досталось больше, чем моим товарищам. Хосе досталось всего 12 фасолин, а Герману—17, другому товарищу, имени которого я не помню, досталось 19 фасолин. И это была единственная еда за весь день. После я узнал, что комиссии Красного Креста показывали список, согласно которому нам всем давали мясо и фрукты.

Если какому-то солдату срочной службы казалось, что кто-то из нас выбрасывал еду, сразу же следовало наказание. Одного нашего товарища по камере два раза заставляли выливать свою порцию. В полках тоже практикуют такое иногда: заставить солдата выбросить свою порцию, при этом говорят, что это для того, чтобы научить его безоговорочно подчиняться. Так вот, это же «упражнение» они проделывали и с нами.

Тех, кого по громкоговорителю вызывали в «Дисконегро» («Черный круг») и в «Фосо-де-Арена» («Песчаную яму»), нередко просто убивали. Мы узнали об этом от матери одного из арестованных, Хорхе Мальдонадо, крестьянского парня 19 лет из Лампы. С Хорхе мы были вместе и в тюрьме на улице № 2, он в камере 61, а я в камере 59, до момента, когда я вышел на свободу. Познакомились же мы на стадионе, где я был старостой камеры, а он одним из моих помощников. 2 ноября нас вместе переправили в тюрьму.

Хорхе доставили на стадион 9 октября вместе с отцом, который был одним из руководителей Центра по аграрной реформе в Лампе, и двумя братьями — Луисом 24 лет и Даниелем 26 лет. Отца и двух старших братьев забрали со стадиона, и Хорхе был очень доволен, думая, что они вышли на свободу; мы все так думали.

В тюрьме мы с Хорхе много говорили. Он уверял меня, что отец и братья, конечно, чувствуют себя хорошо, так как иногда Хорхе получал передачи с едой и думал, что это они принесли их ему. Это так, поскольку своих близких мы не видели. Как я сказал, юноша был убежден, что их отпустили, что они чувствуют себя хорошо и все идет нормально. Никогда ему и в голову не приходило, что их расстреляли в тот самый день 12 октября, когда их вызвали в «Диско негро».

Мы узнали об этом 17 декабря. Это был первый день, когда нам разрешили увидеться с родными. И он увидел свою мать, одетую в траур. Она сообщила ему эту новость, и оба заплакали. С ним случился нервный припадок, это поняли и жандармы и увели его; он кричал как сумасшедший. Его увели в медчасть и сделали укол, чтобы успокоить его; в камеру он вернулся через три дня.