Вопль кошки [litres]

Теперь я понимаю, откуда берется такая ненависть. Она рождается из тысячи маленьких порезов, наносимых снова и снова. Иногда люди не осознают, что причиняют боль. Но иногда осознают и, всаживая нож, смеются и говорят, что это просто шутка.

А потом в один прекрасный день вы оба умираете, и зачем все это было?

Я не сразу перегрызаю Джейку глотку. Я впиваюсь когтями, я сжимаю его шею ладонями и наблюдаю за его лицом – вижу, как он понимает, что ничего не может сделать. Он знает, что умрет. Он видит конец.

– Не Лазера тебе надо было бояться, Джейк, – шепчу я ему.

Свет в красивых зеленых глазах уже меркнет.

И тут что-то в его лице напоминает мне о Джеффри. Джеффри, которого я когда-то знала. Мягкая сталь и брови-медогусеницы. Мальчик, который рассказывал мне истории о том, как он был маленьким и играл в мяч на заднем дворе с отцом, братом и двумя большими собаками. До того, как отец ушел, а мама стала уделять слишком мало внимания им и слишком много – друзьям, которых звала на вечеринки. Джеффри до того, как его сломали. Или нет. Не исключено, что мы сломлены при рождении. Все мы.

Я отпускаю Джейка и отползаю – пальцы трясутся, руки трясутся, все трясется, потому что я хотела его убить. Я хотела его убить не потому, что так было надо, а потому, что хотела, – и чуть не убила. Джейк извивается на полу, с трудом приподнимается.

– Он мертв, – ахаю я, ловя ртом воздух. – Они все мертвы. Мы все мертвы.

Джейк обхватывает руками горло и смотрит на меня.

Я опускаю взгляд на свои руки. Когти-ножи и кровь. Я – насилие.

– Зачем все это было? Зачем нас тут заперли? Неужели это ад? Нас наказывают?

– Я думаю, что дело не в нас, – говорит он наконец. – Я думаю, дело в тебе.

34

Мне больно, мне больно, мне больно

Я просто не хочу больше боли

Цветочная долина

Я поднимаю глаза. Маленькая девочка с прямыми черными волосами и пустым лицом смотрит на меня, хотя глаз у нее и нет. Она говорит, хотя рта у нее и нет.

– Вас не наказывают, – говорит она. Подтягивает колени к груди и обнимает, как будто мы ведем дружескую беседу где-нибудь на зеленой лужайке. На ней красивое голубое платье и черные кожаные туфельки. – Вас учат.

– Чему учат? – спрашиваю я. – Что мы ужасно поступаем друг с другом? Что мы все умрем и останемся одни?

Я обвожу рукой то, что осталось от Школы вокруг нас. Все черное, не считая круга зеркального пола, на котором мы сидим. Слово «одни» эхом отдается в темноте.

Я не могу дышать.

– Почему я вспомнила именно сейчас? Почему только спустя все это время?

– Только спустя все это время? – спрашивает девочка. – Или только сейчас?

Я не понимаю ее, а потом постепенно понимаю.

Я появилась, когда появились мои воспоминания. Я здесь, чтобы помнить.

Девочка говорит:

– Сними маску, Кот.

– Я не могу, – плачу я, – не снимается.

– Снимается, – говорит она.

Я хочу снять маску. Но мои руки изуродованы и когтисты, и я не могу пошевелиться. Ни скорости, ни силы. Я израсходовала их на ненависть и насилие – сейчас надо сделать одну простую вещь, а у меня ничего за душой не осталось.

– Помоги мне, – говорю я.

После паузы девочка встает и подходит. Она берет меня за руки и поднимает. Она маленькая – лет пять или шесть.

– Вот так, – говорит она. – Остальное ты сможешь сама.

Когда мои руки нащупывают лицо, я не спешу – скребу когтями по клыкам во рту, по пустым дырам, где раньше были глаза. Мне нужны глаза, мне нужны зубы, язык и губы. Я хочу дышать и говорить.

Я хватаюсь за края маски. Кажется, что она прилегает плотно, потому что это не просто маска. Это моя собственная затвердевшая плоть.

Я тяну.

Она давит, а потом отрывается разом, как струп. Под маску врывается прохладный воздух. Забрызганная кровью маска падает на пол, и я успеваю увидеть в нем свое лицо – то лицо, которое помню, – а потом она разбивается вдребезги у нас под ногами.

Как от камня, брошенного в пруд, в черноту расходится круговая рябь. Над ней прорастают цветы. Голубые хризантемы. Все дальше и дальше. Лепестки сияют в темноте, как будто их подсвечивают снизу.

35

Последняя яркая вспышка.

Все просто.

Все хорошо.

– А как бы ты меня назвала? – спросила я маму однажды вечером.

Она обрезала свой любимый можжевельник в комнате за магазином. Дерево стояло на рабочем столе и даже с перекрученным стволом возвышалось над маминой головой.

Она снова жаловалась на мое имя. Кэтрин. Папина семья хотела, чтобы меня назвали так, потому что это семейное имя. Традиция.

Мама на мгновение задумалась, а потом сказала:

– Не знаю.

– Не знаешь? Как ты можешь злиться, если альтернативы не было?

– О, альтернативы были, – сказала она, – но сейчас я не знаю, какую из них я бы выбрала. Ни одна не описывает тебя такую, какая ты сейчас.

– Не знала, что этот вопрос настолько сложный, – проговорила я.

Она не отрывала глаз от работы, но ее полуулыбка была по-доброму шутливой.

– Я хотела, чтобы имя тебе подходило. Чтобы ты им гордилась, чтобы ты чувствовала себя собой. Я бы позволила тебе самой выбрать, но на это ушло бы много времени: нельзя же было оставить тебя безымянной на несколько лет.

Я села прямо.