Восемь Фаберже

– Соня, какой мне смысл оправдываться? Сейчас главное – выбраться отсюда. Я все расскажу, если ты готова слушать.

Аля уснула от мерного покачивания машины. Иван методично излагал всю историю с самого начала, с поездки в Терлок. Никто его не перебивал, и Штарк почувствовал, что Анечка инстинктивно ведет машину медленнее, чтобы не пропустить ни одного слова. Когда они остановились возле Ириного дома на Фрунзенской набережной, Штарк добрался только до приезда Ходжсона в Париж. Софья отправила Ире эсэмэску; не прошло и пяти минут, как старшая дочь Штарка, четырнадцатилетняя девушка ростом уже выше Софьи, постучала в боковое стекло машины.

– Я сказала маме, что должна встретиться с Димой на полчаса. Вопрос жизни и смерти.

– И она тебя отпустила? – поразился Штарк.

– Ну… не вполне.

– Ты убежала, что ли?

– А куда мы едем? И почему такая конспирация?

– Кстати, о конспирации. Дай мне мобильник, пожалуйста. Соня, Анечка, ваши тоже нужны.

Собрав телефоны и присовокупив к ним свой, Иван вылез из машины и опустил электронику в урну.

– Мои контакты! – горестно вскрикнула Ира. – А маме я как позвоню?

– Твой отец говорит, что мы едем в Киев, – объяснила ей Софья. – Он вляпался в очередную историю, и мы все вместе с ним. Сейчас он рассказывает нам, что случилось, от Рождества Христова. Ты ничего не пропустила. Иван, не пересесть ли тебе вперед?

Ира тоже не перебивала, пока он подробно описывал кризис в ВИНЧИ, встречу с покойным англофилом Толяном, «научно-исследовательский институт», разговор с генералом Фалиным. Когда он замолчал, Анечка уже пересекла МКАД и теперь разгоняла машину по Киевскому шоссе.

– То есть за тобой… за нами сейчас гонятся эфэсбэшники и еще какая-то служба безопасности? – спросила Ира. – Ну, папка, ты даешь.

– Мягко говоря, – добавила Софья. Ее гнев, кажется, начал проходить. В конце концов, Штарк знал свою жену как неисправимую авантюристку. Теперь надо было придумать, как вызволять Молинари – и, собственно, откуда.

Баллеруп, 1932 год

«Приезжайте немедленно», – гласила телеграмма от Джозефа Лори, вице-президента «Скраггс, Вандервоорт и Барни». Телеграмма эта вернула Арманду Хаммеру веру в себя. До сих пор, если Арманд прилагал достаточно стараний, судьба всегда вознаграждала его – пусть и не так щедро, как он мог бы надеяться, но хотя бы не давала утонуть. В этот раз ждать пришлось особенно долго.

Сразу поехать из России домой не получилось. Надо было что-то делать с накопившимися в Европе долгами. Отца арестовали-таки в Германии, и пришлось два месяца вести переговоры о снижении залога – мерзавцы требовали почти сто тысяч долларов! Денег хотели от Арманда и английские банки, и даже американская налоговая служба раскопала какие-то старые недоимки. Советские векселя были никому не нужны. Дьявольский торгаш Микоян ухитрился выдать их перед самым Черным Вторником, когда американские фондовые биржи, можно сказать, испустили дух, и тротуары вокруг небоскребов окрасились кровью вчерашних миллионеров. Крах американских рынков вверг в депрессию весь мир, так что даже банкиры в Сити с трудом верили друг другу в долг. Кто же в такой ситуации поверит большевикам, еще совсем недавно отказавшимся признавать царские долги?

Хаммер снял для них с женой домик в Гарше под Парижем. Вырвавшись на свободу из душной Москвы, Ольга пела, пила и крутила романы. Арманд перестал ездить в Гарш – он не готов был себе в этом признаться, но единственным его домом стал офис на улице Тронше, в двух шагах от больших магазинов бульвара Осман. Там, в офисе, он и спал на диване, а утром, до прихода служащих, прятал подушку в сейф. Единственным его бизнесом был поиск кредитов под советские бумаги или хотя бы покупателей, готовых взять векселя с не слишком грабительским дисконтом. Все, что удавалось выручить или занять, уходило кредиторам и Ольге. А тем временем письма от братьев из Нью-Йорка становились все более отчаянными: товар из Москвы никак не присылали, образцы, которые он отправил еще год назад, не находили спроса. Наконец, Виктор предложил просто забрать со склада лучшие из образцов и поставить дома, чтобы на них любоваться: Великая депрессия лишила галерейный бизнес Хаммеров всякой перспективы.

Арманд верил, что покупатели где-то есть. Всякий бизнес, особенно финансовый, – это игра с нулевой суммой: всё, что кто-то проиграл, кто-то другой выиграл. Ну, или почти всё.

Братья окончательно взбунтовались, когда из Москвы пришла первая настоящая поставка. Арманду предъявили ультиматум: или ты возвращаешься домой, или мы продаем все, что лежит в порту и требует уплаты пошлин, – продаем на вес, по цене кирпичей. Этого Арманд допустить не мог: он ни на минуту не забывал о своих обязательствах перед Микояном. И еще об одном обещании, данном в Москве странному немцу по имени Антон Штарк.