Воспоминания. От службы России к беспощадной войне с бывшим отечеством – две стороны судьбы генерала императорской армии, ставшего фельдмаршалом и президентом Финляндии

Один из главных опорных пунктов бывшей Джунгарии Урумчи может оглядываться назад на кровавое прошлое, поскольку воинственные джунгары сопротивлялись китайцам до середины XVIII века, когда были практически истреблены. Китайцы аннексировали завоеванные поселения племен в степи между Тянь-Шанем на юге и горами Алтая и Тарбагатая на севере. Этот проем, называемый «воротами народов», – те самые ворота, через которые когда-то монгольские орды хлынули на запад.

После двухдневного отдыха я нанес визит восьмерым самым важным должностным лицам.

Когда на мое приглашение откликнулись восемь мандаринов, заставленный экипажами и носилками двор консульства являл собой яркую, живописную картину. Среди мандаринов, по обычаю, царило замечательное почитание. Невиданно, чтобы молодой посягал на привилегии старшего, и никогда не возникало ни малейшего сомнения относительно места за столом или старшинства у двери.

Столица провинции, естественно, предоставляла лучшую возможность наблюдать за результатами проводимых реформ, и, по-видимому, немало уже было сделано в образовании и в военном деле. Открыты офицерские курсы, и вскоре будет и кадетское училище. В Джили сформирован образцовый корпус элитных войск, и, хотя я увидел, что некоторые преподанные войной в Маньчжурии уроки усвоены, вооружение осталось старым. Мне позволили осмотреть некоторые начальные и высшие школы, и я нашел прискорбным отсутствие компетентных учителей и учебных материалов. Много говорилось о новых железных дорогах и эксплуатации якобы огромных ископаемых ресурсов Тянь-Шаня.

В Урумчи меня оставил мой верный спутник на протяжении целого года Исмаил. Теперь, кроме Луканина, у меня служили только китайцы. Я писал о многих недостатках Исмаила, не в последнюю очередь о его физической нечистоплотности, но он мне понравился, и я с сожалением расстался как с ним самим, так и с его превосходным пловом.

В Урумчи я пробыл месяц, а затем направился в Тучен, расположенный примерно в 120 милях на восток.

После нанесения на карту горной тропы в Турфан в 60 милях к югу от Тянь-Шаня я неделю спустя добрался до Гучена.

Одним из интересных воспоминаний о Турфане было военное представление, организованное гарнизоном, казалось, преждевременно состарившихся мужчин. Команды отдавались не словами – все движения выполнялись по сигналам барабанов и флажков. Все исполнялось с невероятной точностью и театральным эффектом и напоминало балет. Стрельба по мишеням из дульнозарядных ружей по любым меркам была невероятно скверной.

Следующий наш переход до Баркуля по северному склону Тянь-Шаня составлял около двухсот миль. Именно по этой дороге мы миновали руины древнего города Идигут-Шахр, раскопанные немецким археологом Грюнведелем. Рядом с разрушающейся городской стеной стоял чрезвычайно скромный караван-сарай, где я остановился, как и многие европейцы до меня. Стены заведения были исписаны одами его «комфорту», например: Grand Hotel «Sabit»[6], Rauberhohle[7], Cuisine Recherchee[8], Puces a Discretion[9] и т. д., отчего грудь владельца, сарта, раздувалась от гордости.

В середине октября мы прибыли в Баркуль. Хотя это был центр богатого скотоводческого района, вид у него был бедный и заброшенный. Отсюда мой путь в Хами и пустыню Гоби в шестой и последний раз пролегал через Тянь-Шань, но только в юго-восточном направлении. Вскоре арбы застряли в наметенных на повороте дороги сугробах. Подкупом и обещаниями я выманил нам на помощь с почтовой станции двух китайцев, оснащенных примитивными лопатами. Чем выше мы поднимались, тем глубже и плотнее становился снег, пока нам не пришлось разгружать арбы и вывозить поклажу по очереди вьючными лошадьми. Мы работали часами, несмотря на холод, обливаясь потом, тащили телеги вверх, а когда обессилили, я попросил нам помочь китайцев из ближайшего храма. На подъем у нас ушло двенадцать часов, а на следующий день мы все вместе спустились к южному выходу из перевала.

Китайские возницы никогда не падали духом. Когда бы я ни говорил с ними, они отвечали с улыбкой. Их выносливость была поистине поразительной, тем более что весь их рацион состоял из миски мьена в день. Если удавалось съесть две, день считался праздничным. Мьен – разновидность нарезаемой длинными узкими полосками лапши, являющейся главным продутом питания в Северном Китае. Куда ни пойдешь, везде увидишь вывешенную на просушку лапшу. В Южном Китае место мьена занимает миска риса. Продовольственное снабжение китайской армии воистину должно быть делом несложным.

На одной из остановок я разговорился с парой молодых офицеров и несколькими солдатами и спросил у них, что они думают о происходящих реформах. Они не проявили к ним ни положительных эмоций, ни понимания и считали вдовствующую императрицу женщиной умной и мудрой, которая, несомненно, избавилась бы от Юань Шикая, если бы его не поддержали иностранные державы. По их мнению, реформы приведут лишь к усилению иностранного влияния. Подобные взгляды, высказываемые китайцами того же типа, я слыхал и раньше.