Врачи, пациенты, читатели. Патографические тексты русской культуры

Хоть острым взором нас природа одарила,Но близок оного конец имеет сила.Кроме, что в далеке, не кажет нам вещейИ собранных трубой он требует лучей;Коль многих тварей он еще не досягает,Которых малый рост пред нами сокрывает!Но в нынешних веках нам микроскоп открыл,Что Бог в невидимых животных сотворил!Коль тонки члены их, составы, сердце, жилыИ нервы, что хранят в себе животны силы!Не меньше, нежели в пучине тяжкий кит,Нас малый червь частей сложением давит.Велик Создатель наш в огромности небесной!Велик в строении червей, скудели тесной!Стеклом познали мы толики чудеса,Чем он наполнил понт, и воздух, и леса.Прибавив рост вещей, оно, коль нам потребно,Являет трав разбор и знание врачебно;Коль много микроскоп нам тайностей открыл,Невидимых частиц и тонких в теле жил![Ломоносов 1840: 287–288]

Славя микроскоп, а заодно и Господа Бога, Ломоносов, как и в других своих произведениях, остается, однако, прежде всего ученым-эмпириком, верным прикладному оптимизму и чуждым философских сомнений в ограниченности познания. Характерно, что и в сравнении с Кантемиром, задающимся вопросом о самой возможности увидеть еще более мелкие объекты, Ломоносов говорит не о том, что мы еще можем (или не можем) увидеть, а о том, что уже доступно зрению.

Два года спустя после стихотворного «Письма» Ломоносова «микроскопическую» тему в русской литературе продолжит Василий Тредиаковский в «физико-теологической» поэме «Феоптия, или Доказательство о богозрении по вещам созданного естества» (1754). Стихи Тредиаковского, посвященные микроскопу, читаются как прямой парафраз вышеприведенных стихов Ломоносова и, возможно, были ими инициированы (учитывая соперничество, разделявшее, но и связывавшее двух поэтов). Намереваясь издать свою поэму вместе со стихотворным переложением Псалтыри, Тредиаковский демонстрировал теологическое правоверие[113] и в сравнении с Ломоносовым менее был оптимистичен на предмет расширения границ человеческого познания. Возможности, дарованные человеческому зрению микроскопом, велики, но небезграничны – наблюдатель видит больше, чем прежде, но о бесконечности «созданного естества» он может судить только благодаря умозрению.

То ж в малой мошке есть, что в ките и слоне,Есть голова, глаза и тела слог от вне,Ряд внутренних частей есть в них, и кровь, и жилы,Утробы, сердце есть и равномерны силы,Но в малости такой, что все сие наш умПоемлющий мятет и весь мрачит от дум.Чрез микроскоп живых мы тмы усматриваем,Которых чрез простой глаз зреть невозмогаем,Но в каждом из сих премногих части сутьИ малы толь оне, что не лежит к ним путьНи же чрез микроскоп, чтоб видеть их разделны,Однак различны все оне в себе и телны.[Соболь 1949: 157][114]

Восприятие микроскопических открытий оставляет, таким образом, место как для научного оптимизма, так и для философского скепсиса. Очевидно «разукрупняющийся», наглядно трансформирующийся в «мелочах» мир воодушевляет, притягивает, но и дезориентирует своих наблюдателей[115]. По остроумному суждению Даннемана, значение микроскопических наблюдений в контексте «спокойной созидательной работы» XVII в. и научной революции конца XVIII в. выразилось в расширении самой способности видения: «Благодаря употреблению микроскопа настолько развились тонкость зрения и тщательность наблюдения, что научились различать даже невооруженным глазом такие предметы, которые прежде совершенно ускользали от наблюдения» [Даннеман 1935: 294; ср. также: 311]. Не только в окуляре микроскопа, но и без него мир, как теперь выясняется, воочию утрачивает предметную статичность и универсальную масштабируемость.