Вред любви очевиден

– Знаешь… – и Эльга стала задумчиво поедать фаршированный перец. Она много ела, но могла и совсем ничего не есть. Ела она с едва заметным удовольствием, но голодала уж точно без всяких страданий. – По-моему, я её нашла… То есть я не искала, но это она. Точно.

– Неужели? – вдруг нарисовался Горькушка. – А ты, мой милый, ничего мне сказать не хочешь? Не собираешься меня поставить в известность о своих жизненных планах, например?

– Обязательно поставлю. Пока ничего нет, никаких планов. Мать лежит в больнице и просит, чтоб я женился, вот и всё. Ты считаешь, я больную мамашу должен срочно просветить насчёт политкорректности? Мне легче жениться.

– Идиотская страна, – буркнул Горькушка. – Одно лицемерие кругом. Почему мы с тобой должны скрываться и врать?

Эльга пристально посмотрела на Горькушку, и ему опять захотелось не быть.

– Смешной мальчик. Ты думаешь, на свете есть очень много матерей, которые ликуют и пляшут от счастья, когда выясняется, что их дети… что, короче, внуков не будет? При чём тут страна? У тебя мама есть?

– В Пензе, – ответил Горькушка понуро.

– Давно не был в Пензе?

– Девять лет. Но я деньги посылаю!

Эльга усмехнулась и продолжила разговор с братом.

– Значит, такая худенькая, тёмненькая, симпатичная. Глаза большие. Абсолютно идиотское имя. Снежана. Знаешь, эти провинциальные мещанские фокусы… она сама из жопы мира какой-то. Живёт у Марины Зиновьевны, у моего педагога, помнишь? Ну вот, она её приютила на время – жалко очень стало.

– А что с ней такое?

– Приехала поступать в театральный, ну не поверишь – напал маньяк в подъезде, стал душить, поранил шею. Потеряла голос.

– Вообще не говорит? Да это находка! Немая жена!

– Немножко говорит, шёпотом. Лечится. Марина с ней у врача познакомилась. Я могу её завтра вечером привезти. Девятнадцать лет…

– Женишься, чтоб маму успокоить, а мама ещё сто лет проживёт. Вот и парься с этой Снежаной как дурак, – зло сказал Горькушка. – Потом мамаша детей потребует, надо будет детей откуда-то выкапывать. Занятий на всю жизнь.

После завтрака сидели на террасе вчетвером – Горькушка загорал в шезлонге, и с ресниц его стекало презрение к происходящему, Эльга вязала полосатый, синий с оранжевым, шарф, а Олег рассматривал Снежану, иногда обращая внимание и на соседскую полянку, где подтягивался на турнике юный Никита, внук драматурга Кириллова.

Снежана казалась милой домашней девочкой или была ею. Очень коротко стриженная, без косметики, в джинсовых шортах и белой майке, она трогала сердце, как это обычно делают небольшие парнокопытные – олени, косули, антилопы. Иногда она шептала, иногда писала ответы в блокноте, что всегда был под рукой.

– Может, всё-таки мы могли бы как-то вам помочь? – спрашивал Олег, ласково заглядывая в зелёные, искристые глаза возможной невесты. – Что врачи говорят? Голос восстановится?

Снежана кивнула и написала – «Скоро операция, обещают всё в порядке».

– Но этот год всё равно уже потерян… то есть для поступления, да? Что же вы будете делать? Домой, в родной Кременчуг?

Снежана покачала головой.

– Пока у Марины… – шепнула она.

– Что ты орёшь? – недовольно сказал Горькушка. – Она же слышит хорошо. Я надеюсь.

Снежана написала: «Я слышу хорошо, вы не сердитесь, многие почему-то повышают голос, когда говорят со мной». Показала Олегу и Горькушке.

– Снежана, мне сейчас надо к маме в больницу, мы с Эльгой ездим через день, по очереди, я приеду вечером. Вы не уезжайте, хорошо? А завтра мы с вами погуляем. Вы куда хотите?

– На кладбище – пискнула Снежана.

Поймав чуть вопросительный взгляд сестры, Олег одобрительно сощурился и слегка кивнул – девочка по первому впечатлению на роль подходила.