Время банкетов. Политика и символика одного поколения (1818—1848)

Перечтем то, что пишет об этой кампании Токвиль. Какими аргументами он оправдывал отказ принять в ней участие?

Впервые за восемнадцать лет, говорил я, вы беретесь говорить с народом и ищете поддержку за пределами среднего класса; если вы не сможете взбунтовать народ (а это мне кажется наиболее вероятным), те, кто нами правит, и люди из среднего класса, которые в большинстве своем поддерживают власти, возненавидят вас еще сильнее, чем сейчас; если же, напротив, взбунтовать народ вы сумеете, неизвестно, до чего доведут волнения такого рода⁶²⁰.

Токвиль, подобно Гарнье-Пажесу, задним числом хвалится своей проницательностью. Между тем невидимые собеседники, с которыми он спорит, — возможно, друг его юности Гюстав де Бомон, но также Барро и Дювержье де Оран, — не хуже него сознавали возможные риски, но рассуждали иначе и, пожалуй, были ближе к истине. Во-первых, они совершенно не собирались обращаться к народу и видели своим адресатом только средние классы. «Было условлено, — пишет Барро, — что мы станем приглашать на банкеты избирателей и нотаблей из каждого города, причем постараемся проводить эти собрания в частных заведениях, чтобы не нарушать закона, запрещающего публичные собрания, на которые не получено разрешения». Избиратели, нотабли и самые зажиточные из национальных гвардейцев, все те, кто платит сто франков прямых налогов и вошли бы в число избирателей в результате реформы, — все это вовсе не первые встречные; участники первого банкета, того, что проходил в «Красном замке», отдавали за подписку по десять франков. Участие в большей части банкетов, устраивавшихся сообща радикалами из «Национальной» и членами династической левой, обходилось подписчикам, насколько нам известно, в пять-шесть франков.

С другой стороны, пусть даже реформисты не говорили об этом напрямую, очень возможно, что они брали пример с одной из «свободных стран», причем не с Бельгии и не с Соединенных Штатов. В силу чрезвычайного распространения англофобии, особенно среди левых, лучше было не заострять на этом внимания, но сама ориентация на Англию не подлежит сомнению. Для кампании банкетов образцом служила борьба против таможенных пошлин на зерновые, которую уже много лет вела в Великобритании Лига против хлебных законов, основанная Ричардом Кобденом и Джоном Брайтом, и которая как раз в 1846 году закончилась ее победой. Премьер-министр Роберт Пиль, хотя и принадлежал к партии тори, начал годом раньше изменение таможенной системы, которая, конечно, защищала английское сельское хозяйство и обеспечивала землевладельцам немалый доход, но при этом ложилась тяжким грузом на британских потребителей, в особенности жителей городов, причем, как любые непрямые налоги, давила на всех, независимо от их имущественного положения. Если верить Фредерику Бастиа, одинокому пропагандисту свободной торговли во Франции, французская пресса очень мало писала о деятельности английской Лиги с ее основания в 1838 году и до победы, потому что видела в ее борьбе не более чем технический спор между экономистами, не имеющий политического значения, домашнее дело англичан:

Торговать, торговаться — это так прозаично! И вообще это касается самое большее благосостояния и справедливости. Благосостояние! Фи, это слишком материально, слишком материалистично для нашего века, века самоотвержения! Справедливость! Фи, это слишком холодно! Если бы еще речь шла о милостыне, тут можно было бы подпустить красивых фраз!⁶²¹

По правде говоря, это отсутствие интереса объясняется, скорее всего, тем, что недвусмысленно вытекает из рассуждений Бастиа: социальные и политические последствия отмены британских хлебных законов не имели никакого отношения к французской ситуации; по сю сторону Ла-Манша земельная аристократия уже давно утратила свои привилегии, а национальная налоговая система основывалась на принципах чуть менее несправедливых, поскольку имущество, как движимое, так и недвижимое, широко облагалось налогами⁶²². Как бы там ни было, Бастиа, который намеревался начать во Францию кампанию за свободную торговлю, прекрасно сознавал, когда приводил в пример Лигу, что уроки, которые можно извлечь из ее деятельности, гораздо шире того дела, за которое она боролась: