Время банкетов. Политика и символика одного поколения (1818—1848)

Законодательства относительно общественных собраний не существовало, но логика отбора в согласии с правоспособностью действовала и здесь, причем участники событий прекрасно это осознавали. Как мотивировал Ремюза свое решение разрешить реформистский банкет в июне 1840 года? «На первом из собраний такого рода будут председательствовать два депутата: Лаффит и Араго. Следовательно, тон манифестации не перейдет определенных рамок». Никому бы и в голову не пришло запрещать собрания, даже многочисленные, если аудитория и ораторы могли предоставить залоги своей респектабельности, выражавшейся среди прочего во владении достаточно просторным и роскошным частным помещением. Разумеется, Гизо имел полное право обращаться не только к избирателям Лизьё, но и к сотням и даже тысячам людей, не имеющим права участвовать в выборах; Ламартин тоже мог беспрепятственно говорить на банкетах со своими маконскими избирателями и более широкой публикой, потому что никто не посмел бы заподозрить его в проповедывании анархических доктрин. 10 февраля 1848 года, на следующий день после того, как Дюшатель и Эбер опровергли в палате депутатов существование права на собрания, Комитет помощи Ирландии и Комитет религиозной свободы устроили в соборе Парижской Богоматери церемонию памяти Даниела О’Коннела, причем отец Лакордер произнес по этому поводу проповедь, прославляющую свободу слова, а за этим последовал банкет в особняке Ламбера, на котором присутствовали сын освободителя Ирландии и генеральный викарий парижской епархии, заменявший Его Преосвященство парижского епископа Аффра, также господа де Ларошжаклен, де Карне, де Фаллу, де Керголе — славнейшие представители католической партии, — и все это совершенно не смутило членов правительства⁷²⁶. Напротив, Ледрю-Роллен, из которого, как опасались власти, мог вырасти настоящий народный трибун, уже давно находился под подозрением, и потому предоставлять ему возможность устно обращаться к толпе не следовало. Что же касается ораторов династической левой, они до начала кампании банкетов не вызывали особых опасений, поскольку брали слово только в стенах палаты депутатов.

Трудности начались именно в связи с этой кампанией, ведь она разрушила все демаркационные линии, в частности из‐за тактики правительства. Реформистской кампанией руководили почтенные нотабли; первоначальные ораторы — Одилон Барро, Проспер Дювержье де Оран, Гюстав де Бомон и даже Кремьё или Гарнье-Пажес — могли предоставить почти все необходимые гарантии. Вдобавок банкеты, на которых они выступали, проходили, как правило, в частных помещениях и не были открыты для широкой публики: назначая цену подписки в пять или шесть франков, устроители формально не исключали из числа участников народные массы, но при этом сознавали, что в основном аудитория будет буржуазной или мелкобуржуазной. Но правительство само спутало все карты: желая посеять рознь среди участников реформистского движения и скомпрометировать его, оно с самого начала разрешило проводить не только «династические», но и демократические банкеты, например банкет 10 августа в Ле-Мане, а также сообщило максимум гласности «коммунистической» речи уже упоминавшегося Улисса Пика на банкете в Отене. С того момента как демократы смогли собраться в большом количестве в Дижоне и Шалоне, с того момента как Ледрю-Роллен и Луи Блан получили возможность обращаться к толпе с благословения патриархов либерализма, таких как Эрну в Дижоне… — с этого момента подразумеваемый цензовый барьер был разрушен: все банкеты, все ораторы и все слушатели сделались единым целым. Так что когда в начале декабря Дювержье де Оран опубликовал третье издание своей брошюры «Об избирательной и парламентской реформе», которому предпослал новое предисловие, подводящее своего рода политический итог кампании, он, как мы видели, пришел к следующему выводу: «Право собираться публично и публично выражать свое мнение, оставаясь в рамках закона, существует для всех».