Время банкетов. Политика и символика одного поколения (1818—1848)

«Революции происходят помимо воли революционеров. Событие свершается, но правительства в него не верят. А „средний революционер“ его не желает». Требовалась широта взглядов и огромная образованность Эрнеста Лабрусса, чтобы положить этот тезис в основу великолепного доклада, который он сделал на Международном конгрессе, посвященном столетию революции 1848 года. Через три года после окончания Второй мировой войны, во времена торжествующего ленинизма, подобное утверждение ставило под сомнение роль самопровозглашенного авангарда и обнаруживало безоговорочную веру в прогресс, осуществляющийся благодаря силе вещей, настоящий исторический оптимизм, который сегодня трудно разделить безоговорочно. По всей вероятности, именно поэтому Лабруссово истолкование революции 1848 года так глубоко подействовало на историков этого поколения, независимо от их политических симпатий: участники конгресса восприняли его с энтузиазмом, а замечания скептиков, прежде всего старика Даниэля Галеви, были чересчур неопределенны, чересчур многим обязаны предвоенному культурному национализму, чтобы быть услышанными. На фоне успеха школы «Анналов», расцвета социальной истории и главенства марксизма в послевоенном интеллектуальном климате идеи Лабрусса предоставляли удобную модель для понимания связей политики, экономики и социальной сферы и, казалось, могли помочь выйти из тупика событийной, узкополитической истории революций XIX века.

Хотя лабруссовская модель вызвала в последние годы немало критических замечаний со стороны историков, принадлежащих, между прочим, к наследникам школы «Анналов», я не собираюсь здесь ставить ее под сомнение. Еще меньше я собираюсь возвращаться к традиционной политической истории, но, пожалуй, полвека спустя имеет смысл вернуться к анализу, проведенному Лабруссом, углубить его и при необходимости дополнить. Как начинаются революции? Вопрос этот нимало не утратил интереса для исследователя, занимающегося историей XIX века, и если я не имею возможности разобрать здесь, как это сделал Лабрусс, первую и величайшую из революций, о двух других, в том числе и о той, которая случилась в 1830 году и, надо признать, долгое время очень мало интересовала историков, мы за прошедшие годы узнали много нового.

Что правительства не верили в неизбежность революции, это факт неопровержимый. Полиньяк и Карл Х, публикуя четыре ордонанса в июле 1830 года, ничуть не ожидали ответного восстания и никак к нему не подготовились; они, точно басенная стрекоза, не сомневались, что им под каждым кустом готов и стол, и дом, а вовсе не бунт. Мармон, командовавший столичным гарнизоном, в понедельник утром узнал о государственном перевороте, совершенном королем, из газеты «Монитёр», как и все прочие граждане; новость, как нетрудно догадаться, его удивила. Режим, ставший плодом июльских событий, казался в феврале 1848 года гораздо более прочным, и поддерживали его люди несравненно более компетентные; 21 февраля, узнав о том, что депутаты от династической оппозиции отказываются участвовать в банкете, Луи-Филипп и его окружение уверились, что одержали большую победу и что силы охраны порядка, многочисленные и превосходно подготовленные, без всякого труда справятся с бунтовщиками, если те выйдут на улицу. Ожидания эти, как известно, не сбылись. Лабрусс называл среди причин ослабления тех режимов, которым революция кладет конец, разлад среди господствующего класса, например постоянное уменьшение того подавляющего большинства, каким располагал Гизо на выборах летом 1846 года. Здесь добавить нечего.