Время банкетов. Политика и символика одного поколения (1818–1848)

Во Франции, где нравы свободных государств еще не привились, многие полагают, будто в перерывах между выборами добрым гражданам, избирателям и неизбирателям, незачем мешаться в общественные дела, разве что наблюдать, как в театре, за дебатами в палате и за событиями, из них вытекающими. Это идея совершенно ложная, причем более, чем любая другая, способствующая ослаблению и порче представительных установлений. Напротив, необходимо, чтобы между депутатом и теми, кого он представляет и от чьего лица говорит, существовал постоянный обмен не частными услугами, но мнениями, впечатлениями, политическими высказываниями; необходимо, чтобы о любой важной мере говорили с трибуны лишь после того, как те, кто ее одобряет, и те, кто ее порицает, успели сообщить свое суждение о ней.

Все это не было самоочевидно; постоянные ссылки на 1827 год показывают, что всякий сознавал: подобная кампания может окончиться революцией. Конечно, лозунгом кампании должны были стать слова Барро «реформа, чтобы избежать революции», но тем не менее решение обратиться к стране посредством кампании банкетов с самого начала представляло собой, по мнению сторонников династической оппозиции, «выбор энергический, почти отчаянный». Ни среди политиков, ни, шире, среди всех тех жителей страны, кто интересовался политикой, не было никого, кто бы этого не понимал, потому что все помнили о кампании 1829–1830 годов; что же касается свидетельств Флобера и Максима Дюкана, то их, как в очередной раз подтверждается, можно принимать на веру лишь с большими оговорками, поскольку оба автора совершенно явно отстранялись в юности от любой политической деятельности. («Мы интересовались литературой, жили Гомером, Гёте, Шекспиром, Гюго, Мюссе, Ронсаром, готовились к задуманным путешествиям и не открывали ни одной политической газеты», — вспоминает второй из них[619].)

Перечтем то, что пишет об этой кампании Токвиль. Какими аргументами он оправдывал отказ принять в ней участие?

Впервые за восемнадцать лет, говорил я, вы беретесь говорить с народом и ищете поддержку за пределами среднего класса; если вы не сможете взбунтовать народ (а это мне кажется наиболее вероятным), те, кто нами правит, и люди из среднего класса, которые в большинстве своем поддерживают власти, возненавидят вас еще сильнее, чем сейчас; если же, напротив, взбунтовать народ вы сумеете, неизвестно, до чего доведут волнения такого рода[620].

Токвиль, подобно Гарнье-Пажесу, задним числом хвалится своей проницательностью. Между тем невидимые собеседники, с которыми он спорит, — возможно, друг его юности Гюстав де Бомон, но также Барро и Дювержье де Оран, — не хуже него сознавали возможные риски, но рассуждали иначе и, пожалуй, были ближе к истине. Во-первых, они совершенно не собирались обращаться к народу и видели своим адресатом только средние классы. «Было условлено, — пишет Барро, — что мы станем приглашать на банкеты избирателей и нотаблей из каждого города, причем постараемся проводить эти собрания в частных заведениях, чтобы не нарушать закона, запрещающего публичные собрания, на которые не получено разрешения». Избиратели, нотабли и самые зажиточные из национальных гвардейцев, все те, кто платит сто франков прямых налогов и вошли бы в число избирателей в результате реформы, — все это вовсе не первые встречные; участники первого банкета, того, что проходил в «Красном замке», отдавали за подписку по десять франков. Участие в большей части банкетов, устраивавшихся сообща радикалами из «Национальной» и членами династической левой, обходилось подписчикам, насколько нам известно, в пять-шесть франков.