Всего лишь несколько лет…

Может быть, он и не скажет так. Но мысль появится. Ужасно, главное — то, что нельзя говорить обо всем… И, в сущности, я добился сегодня только отсрочки.

И все же лучше жизнь, чем смерть. Хорошо, что она спит за стеной, а не лежит растерзанная на станции… Что завтра маленькая девочка откроет глаза и увидит свою мать…»

Будь это год назад, Коля именно так закончил бы свое сочинение. У него даже был готов эпиграф — из стихотворения Михаила Светлова:

Я сам лучше кинусьПод паровоз,Чем брошу на рельсы героя.

По теперь, в седьмом классе, Коля зачеркнул эпиграф и прибавил такие строки:

«А как же та свеча, которая озарила для нее и жизнь, и людей, и все человеческие поступки? Как же та правда, которая открылась ей перед самым концом? Ведь это голос и думы самого Толстого, сама тогдашняя жизнь! Нет, здесь не может быть счастливой развязки…»

Глава одиннадцатаяПОД НОВЫЙ год

Тридцать первого декабря в Большом театре шел балет «Щелкунчик». Ученики музыкальной школы получили билеты. Маша достала еще билет для Дуси; обе сидели близко и все хорошо видели.

Был как раз день рождения Маши; она родилась под Новый год.

Она уже побывала в Большом на «Евгении Онегине». Еще до начала оперы лестница, ложи, потолок с люстрой — все ослепило ее.

Когда же в зале начало темнеть, и люстра побледнела, и дирижер взмахнул палочкой, реальный мир исчез для Маши и сама она стала невесомой.

Но что значили эти первоначальные впечатления перед могуществом самой музыки?

В «Щелкунчике» участвовали ученики хореографического училища. Главное действующее лицо — Мари (тоже Маша) — была девочка лет двенадцати на вид. Но в ее музыке было что-то напоминающее «Онегина»; должно быть, Татьяна была в детстве такая же.

Большая елка, увешанная игрушками, стояла в самой середине сцены. Дуся ахнула. Ее поразило зрелище; музыка была лишь фоном. Впрочем, незаметно для Дуси музыка помогла ей осмыслить действие. Раза два Дуся толкнула Машу, но та отмахнулась. Она слушала.

Несмотря на зрелище веселого бала и новогодней елки, несмотря на то, что девочка Маша и ее гости резвились и танцевали, а взрослые делали вид, что и они готовы превратиться в детей (а может быть, и веселились искренне), несмотря на то, что музыка была светла, особенно вначале, Маша чувствовала какую-то тревогу.

Она не знала либретто, не читала сказки Гофмана, но что-то говорило ей, что веселье будет непродолжительным. Это подсказывал ей слух, внимательно следящий за оркестром.

Несчастье подкрадывается незаметно, но его предчувствуют. Вот, например, большие часы, висящие на стене. Причудливые, в виде совы, они не могут не внушить подозрений. Вот они пробили девять. И мало того что сова хлопает крыльями и у нее загораются глаза при каждом ударе, музыка, сопровождающая этот бой, таинственна и зловеща. Не может быть, чтобы это ничего не значило!

Смотрите: открылась дверь, и на пороге показался старик с крючковатым носом, странным образом похожий на ту сову. Нет сомнения, что зловещие часы были его подарком. Потому что мертвенная музыка, возвестившая приход старика, напоминает музыку стенных часов. И вы еще сомневаетесь, что он ваш недруг, а сова — его сообщница? Он оставил ее в вашем доме, чтобы она все выследила: каковы здесь нравы, кого следует опасаться, в ком найти союзника? Сам-то он бывает у вас редко. Но приносит зло.

И теперь он также принес подарки, этот человек. Его неестественный, угрожающий смех напоминает клекот ворона — прислушайтесь к оркестру! Но хозяева думают, что это лишь одно из чудачеств советника Дроссельмейера, и благодарят за внимание.

Он вынимает из необъятного кармана куклу-уродца, длиннозубого, с большой головой и выпученными глазами. Младший сын хозяев, Фриц, оставляет своих солдатиков, схватывает Щелкунчика, засовывает ему в рот самый большой орех, и — крак! — у бедного уродца сломалась челюсть. А советник Дроссельмейер не сердится, он даже рад этому.

Казалось бы, что особенного? Мальчик сломал игрушку; ее починят или купят новую. Но если верить музыке — а ей Маша верила больше всего, — то в происшествии был особый, трагический смысл. В семье с этих пор уже не будет так весело и безмятежно, как прежде. Особенно должна это чувствовать дочь хозяев, Маша. Ее детство, в сущности, уже кончилось и началось отрочество. Иногда эту грань переходишь легко и незаметно, а бывает, что тут-то и узнаешь горе. Именно теперь от тебя требуется мужество — большее, чем возможно в твои годы.

Маша оглянулась на Дусю, но у той на лице ничего нельзя было прочитать, кроме любопытства. Дуся не прислушивалась к оркестру, колдун ей нравился так же, как и его жертвы.

— Они все очень смешные, — сказала она в антракте. — А сова кто? Артистка или так сделано, что крылья хлопают? А старик-то! Я думала, Дед-Мороз. Хорошо, что купила программку.

— Ты еще не все знаешь!

— А что?

Маша округлила глаза.

— Помнишь, у нас агитатор читал? Про человека, который подослал чумную крысу?

— Загнула! То, что мы смотрим, — это двести лет назад было.