Всего лишь несколько лет…

— Если все нравится, то это прекрасно, — ответил Павел Андреевич. — Только на чем-нибудь надо остановиться.

— Одно время я хотел быть педагогом. Но только таким, как Макаренко.

— Ну и что же?

— Если бы существовала такая специальность, — продолжал Володя, сильно краснея, — насаждение справедливости, — я не стал бы колебаться.

— Это не должно быть специальностью, — сказал отец Ольшанского, — это должна быть обязанностью всех, независимо от их занятий.

— Нет. — Володя пуще прежнего покраснел. — Я думаю, этим должны заниматься отдельные талантливые люди. Может быть, это целая наука…

— Лучше всего изобрести машину, — вмешался Виктор Грушко, — которая сама вершила бы суд над сомнительными явлениями.

Он явно важничал и ждал поощрения от инженера-специалиста: «Что там ваши гуманитарные терзания. Надо говорить о деле».

Но инженер покачал головой.

— Никакая машина не рассудит так, как человеческое сердце, хотя, конечно, и сердце иногда ошибается…

Разговор был интересный для Маши и мог стать еще интереснее, если бы в нем участвовал тот, кого здесь не было.

«И что со мной такое?..» — думала она, проходя через зал.

Она в равной степени была готова и к радости, и к горю. Мог зажечься ослепительный свет. Могло стать темно, как в яме. И вдруг она увидела Андрея Ольшанского и рядом с ним Нину Реброву. Рыженькая девочка, теперешняя соседка Нины по парте, подбежала к ней и стала что-то горячо доказывать. Нина покачала головой.

— Ты ее не знаешь, — донеслось до Маши, — у нее чертовское самолюбие.

— Ну, я тебя прошу.

— Нет, я не стану. Скажи сама.

Рыженькая обернулась и, увидев Машу, сразу пошла на нее:

— Снежкова, милая, дорогая, только ты можешь, выручи!

— В чем дело?

— Понимаешь, пианистка подвела нас, не пришла. Это ужасно. Все хотят танцевать. Сыграй вальс, пожалуйста, умоляю.

— Какой вальс?

— Ну, тот, что с Тавриной играла. Она согласна. Повторите.

— Пусть она и сыграет.

— Снежкова, милая, как же без тебя? И почему ты не хочешь? Вы же чудно сыграли.

— Потому что это не для танцев. Это… музыка.

— Положим, — вставила Нина, — это как раз для танцев. В «Фаусте» в этой сцене все танцуют.

— Это на сцене, — ответила Маша и, соединив Нину и Андрея взглядом, полным отчаяния, прибавила: — У Шопена тоже есть вальсы. Но это не значит, что вы можете отплясывать под его музыку.

Рыженькая совсем растерялась.

— Я Юлии Ивановне скажу: тебе внушат, — пригрозила она.

— Она не может меня заставить. И никто не может.

— Да ну тебя, в самом деле! Побелела вся! Не хочешь — не надо. Я думала, ты хороший товарищ, а ты…

Маша шла дальше.

— Ну, что я тебе говорила? — услыхала она голос Нины на самой высокой, противной интонации.

Теперь уже ничего хорошего быть не могло, а только плохое.

Танцы не состоялись. Кто-то предложил играть в «мнения».

— «Мы были на балу и слыхали про вас молву», — со смехом сказал Ольшанский-старший. — В это еще моя бабушка с юнкерами играла. Со значением!

— Ну тогда в «слова».

— Ин-тел-лек-туаль-но! — иронически подчеркнул Виктор.

В этой игре отличился Коля Вознесенский. Из маленького слова «проблема» он удивительно быстро извлек почти тридцать производных, и даже такие, как пломба и пробел. Так как за Колей никто не мог угнаться, то и эту игру оставили и занялись другой, которая называлась «Третий-лишний». Она была тоже старая, как мир, но понравилась. Девочки сидят полукружием, мальчики стоят сзади, одно место пустое. Девочка, которой мигнул стоящий, устремляется на освободившееся место. Кто ни разу не удержал даму, платит фант.

Володе не понравилось название игры, но он охотно в ней участвовал, энергично мигая девочкам, а потом удерживал их.

Напротив Маши сидела Нина, а за стулом Нины стоял Андрей… И ни разу он не отпустил ее. Только она вскочит, а ее уже держат сильные руки.

«Так», — думала Маша.

Позднее, уже у раздевалки, очутившись рядом с Андреем, она сказала, посмотрев ему в лицо:

— Какое противное старье эти игры! Даже душно.

Он кивнул, как бы соглашаясь, но сказал:

— Лишь бы было весело.

Маша рывком взяла свое пальто.

— А знаешь, мне понравилось, как ты сказала о вальсах Шопена. Это верно.

Удостоилась похвалы! Она буркнула:

— Очень приятно.

В это время подошла Нина и, подняв брови, насмешливо засвиристела:

— Секреты? Я не помешала?

Именно так и должен был закончиться вечер.

А Катя ждала: и чайник накрыла подушкой, и прислушивалась к шагам.

Но Маша не стала пить чай.

— Мама, сколько у нас свечей в лампочке?

— Семьдесят пять. А что?

— Темно как. Ничего не видно.

В первый раз мысленный разговор между ними прервался. Катя спрашивала с тревогой: «Что случилось?» Ответа не было.

Она молча принялась стелить постель.

Маша улеглась, но долго ворочалась. Потом утихла. Катя подняла голову. Тишина была ненадежная.

Маша с силой повернулась на кровати.

— Что ты? Болит что-нибудь?

Ответа не было. Но на этот раз Катя явственно услыхала: «Да, болит, и очень, и, пожалуйста, не касайся этого».