Вся мировая философия за 90 минут (в одной книге)

Чаадаева периода «Философических писем» (1828–1836) сближает с Кантом признание человеческого разума несовершенным, ограниченным в своих познавательных возможностях. Это не означает, однако, что Чаадаев разделяет кантовский агностицизм. Для Канта ограниченность познавательных возможностей свойственна самой природе человеческого разума, для Чаадаева же она — свойство исключительно разума «испорченного», и может быть преодолена. Русский мыслитель ищет возможности преобразования самого разума, возвращения разуму данной ему Богом силы. Он считает поэтому, что Кант лишь проложил новый путь философии и что, если он «оказал великие услуги человеческому духу, то лишь в том смысле, что заставил его вернуться вспять». «Вспять» означает у Чаадаева возвращение к разуму божественному.

Осуждая кантовское учение «об автономии человеческого разума», Чаадаев заметил, что благодаря Канту возникла «другая, еще более самонадеянная философия, философия всемогущества человеческого "Я"». Он имеет в виду философию И. Фихте. Сходна и оценка Чаадаевым философии Фихте, данная в «Отрывках и. разных мыслях», сборнике записей и размышлений философа, созданном в 1840-е гг., но увидевшем светлишь в 1990 году. Так, в одном из написанных им отрывков, который предположительно можно отнести к 1830-м гг., философия Фихте характеризуется как завершение начатого Кантом возвеличения человеческого «Я». Такая философия, по глубокому убеждению Чаадаева, неизбежно должна «ввергнуть человеческий разум в некий ужас». Однако после «Философических писем» его суждения об учении Фихте претерпевают ряд изменений. Критикуя разделявшееся им ранее представление о философии Фихте как философии «всемогущества человеческого "Я"», Чаадаев явно следует самому Фихте, в поздних работах опровергавшего такого рода мнения о своей системе. В «Фактах сознания» (1814), например, Фихте утверждал, что совершенно не правы те, кто считает, что его философская концепция «приписывает индивиду действия, например, создание всего материального мира и т. п., которые совершенно ему не могут принадлежать». По всей вероятности, именно эту изданную посмертно книгу Фихте имел в виду Чаадаев, когда заявлял: «Почитайте только его посмертные труды, и вы убедитесь, как далек он был от отрицания внешнего мира».

При чтении «Фактов сознания» Чаадаев выделил мысль Фихте о том, что, когда в чувственном мире реализована нравственная задача, составляющая его основание, мир этот «исчезает и погибает». Для Чаадаева такое утверждение было «наглостью». Он усматривал в этом своеобразную непоследовательность автора «Фактов сознания» и считал, что систему Фихте следует рассматривать лишь как предварительную, имевшую задачу исследовать субъект знания, то есть человеческое сознание. Как считал Чаадаев, Фихте придал человеческому «Я» «преувеличенные размеры и поставил его в центр творения. Вот и все, в чем его можно упрекнуть». Тем не менее в фихтеанском «дерзновенном апофеозе личности» он видит «начало чрезвычайно плодотворное» и считает, что учение Фихте «оставило глубокие следы в человеческом разуме».

Несомненно, более глубокое влияние на философские воззрения Чаадаева оказали мысли Ф.-В.-Й. Шеллинга. Встречи и беседы с Шеллингом, занявшие несколько дней, очевидно, способствовали пробуждению интереса Чаадаева к философии как таковой. Вряд ли, однако, у Чаадаева сложилось ясное представление о философии немецкого мыслителя — трансцендентальном идеализме. Но основное направление развития мысли Шеллинга он понял правильно. В 1832 году в письме Шеллингу Чаадаев приветствовал обращение немецкого мыслителя к идее слияния философии с религией.

В «Философических письмах» упоминание трансцендентального идеализма и его характеристика связаны с критикой Чаадаевым эмпирической философии. Трансцендентальный идеализм уподобляется здесь лучу света, прорезающему тьму господствующих в философии «предрассудков» эмпиризма. В его философской сущности трансцендентальный идеализм характеризуется в «Философических письмах» как «род тонкого платонизма», преисполненный «возвышенной умозрительной поэзии». О том, что в 1820-х и в начале 1830-х гг. Чаадаев видел в философии Шеллинга своеобразное воскрешение платонизма, говорят строки его письма

А. И. Тургеневу (апрель 1833 года). Передавая Тургеневу свое письмо Шеллингу, Чаадаев выразил пожелание, чтобы немецкий мыслитель отвечал ему на своем родном языке, «на котором он столько раз воскрешал моего друга Платона и на котором знание стало благодаря ему поэзией и вместе геометрией, а теперь, может быть, уже и религией».