Всё летит к чертям. Автобиография. Part 2

Вскоре меня действительно разбудили, но не мама, а один из работников детсада, неопрятный парень с мутными глазами. Он был похож на других хиппи: полинявшие джинсы, футболка с непонятным рисунком, длинные черные волосы, густая борода. Он прижал палец к губам, взял меня за руку и отвел в туалет в задней части дома. Потом запер дверь изнутри и снова прижал палец к губам: «Ш-ш-ш! Тихо!»

Парень спустил штаны и сел на крышку унитаза.

– Вот, – сказал он, показывая на свой пенис, – можешь его потрогать.

Я не понимал, чего он хочет.

– Все хорошо, – сказал парень. – У тебя тоже такой есть. Его можно трогать.

Он положил мою маленькую руку на свой эрегированный член.

– Потри его, – сказал он и откинулся на бачок унитаза, пока я пытался делать то, что он говорил.

– А еще его можно взять в рот, – добавил он.

Потом обхватил руками мою голову и посмотрел мне в глаза:

– Ты молодец. Но никому не рассказывай. Понял? – Он крепче сжал мою голову. – Никогда.

Он отвел меня назад к матрасу, и я лег – без сна, без движения…

* * *

Мама и ее друзья забрали меня вечером.

– Привет, Мобс, извини, что задержались, – сказала мама, поднимаясь на крыльцо.

Я не знал, что сказать, поэтому смотрел вниз.

– Мобс! – озадачилась она. – Все хорошо?

– Он просто устал, – сказал один из ее друзей. – Уже поздно. Верно, дружок?

У меня было тяжело на душе, мне казалось, что я сейчас начну плакать и никогда больше не перестану.

Меня посадили на заднее сиденье «Фольксвагена», и мы поехали к дому.

– Весело было с новыми друзьями? – спросил Джейсон.

Я не мог ничего сказать.

Джейсон улыбнулся.

– Не волнуйся, завтра мы опять поедем на пляж, и ты снова с ними встретишься.

Нью-Йорк

(1999)

Неожиданно и самым удивительным образом провальный альбом оказался не провальным.

Четырехнедельный тур был закончен, и я вернулся домой в Нью-Йорк. В городе что-то происходило. Что-то странное – продажи Play росли с каждой неделей, хотя альбом вышел уже месяц назад. Когда в 1995 и 1996 годах я выпустил Everything Is Wrong и Animal Rights, успешнее всего они продавались в первую неделю после выхода, а потом быстро канули в безвестность.

Но сейчас все было не так: Play не исчезал из вида. И, соответственно, из вида не исчезал и его автор. Я смотрел на самого себя с рекламного щита высотой 50 футов на углу Бродвея и Хаустон-стрит[24]

.

После выхода Play со мной связались представители компании «Calvin Klein». Они предложили мне участвовать в кампании продвижения их продукции. Никто прежде не предлагал мне рекламировать одежду – и я согласился.

Фотосессия проходила в лофте площадью 5000 квадратных футов в Челси. В огромном зале было полно еды, работников «Calvin Klein», вешалок с одеждой и прожекторов размером с бочку. Для съемок с моим участием в углу огромной студии построили декорацию пустыни. Меня одели в темные джинсы и темную джинсовую куртку, в которых я стал похож на мужчину-проститутку из окрестностей Эль Пасо.

Через несколько недель после фотосессии я снова оказался в Нью-Йорке и решил навестить своего друга Дэмиена. Солнце уже село, и небо имело тот темно-синий цвет, который бывает перед наступлением настоящей черной ночи. Воздух был таким же теплым, как моя кожа. Магазины распродаж и салоны маникюра уже закрылись на ночь, я шел через Сохо вниз по Грин-стрит.

Когда я переехал в Нью-Йорк в 1989 году, Сохо представлял собой дикую пустошь без уличного освещения. В нем располагались галереи и студии художников, но по большей части в районе было пусто, как на картинах Эдварда Хоппера[25]. Сейчас же галереи сменились шикарными бутиками, и я даже слышал, что Шанель и Прада собираются открыть здесь свои магазины.

Двигаясь на запад, я прошел по Гранд-стрит, мимо «Lucky Strike» – ресторана, в котором в 1990 году мне довелось работать диджеем. За работу мне платили едой – спагетти и салатом.

Я пересек Канал-стрит, миновал пустынный микрорайон Трайбека и прошел несколько кварталов до студии Дэмиена. Этот парень был одним из самых близких моих друзей с 80-х годов, мы делили с ним жилье десять лет назад. Невероятно одаренный художник, он мог писать картины, только если снимет рубашку. Мир искусства относился к нему с опаской. Дэмиен страдал социофобией и был человеком со странностями.

Добравшись до студии, я обнаружил своего друга стоящим перед огромной картиной, изображавшей бассейн. Само собой, Дэмиен был обнажен по пояс. Завидев меня, он радостно засмеялся, натянул футболку-поло, выключил громыхающую музыку – диск Nine Inch Nails – и запер студию.

Когда мы вышли на улицу, в нос ударил запах мочи, мимо прогромыхал самосвал, и в узком ущелье, которое образовали высотки, грохот усилился. Не то чтобы мне нравился запах мочи или грохот самосвалов, но они были частью Нью-Йорка, а я любил его безусловно. Здесь я родился, он казался мне безопасным, словно средневековый город с крепостными стенами.