Вслед за словом

Торжество зелёного цвета. Вполне вероятно – блаженство. Шаг всего лишь – до совершенства. Почему бы, скажите, и нет?

Волшебство. Цыганщина. Воля. С песней таборной. То ли доля, то ли боль. Диезы, бемоли. Звукоряд. Вопрос и ответ.

Оттенков перетеканье, друг в дружку, словно в считалке. Перекличка тонов, а за ними – всех возможных полутонов.

Игра повальная – в жмурки? Чьи там видны фигурки? Декорации – для миракля? Он – доселе – и стар, и нов.

Иглица. Иглы сестрица?

Вязальная тонная спица?

Вздрогнувшая ресница?

По-татарски – сич-аутекен.

Инъекции соков и запахов – куда-то во вздутую вену расплескавшегося прибоя, куда-то в артерию сонную разомлевшего побережья, в пульсирующую, внизу, и вверху, и от глаз ускользающую, смутно-синюю жилку шоссе.

Земляничное дерево. Или – вспоминаем – кизил-агач.

Земляничным полянам – лукавый, по-восточному, томный прищур от ветвящихся тёзок, – и только.

На открытках и снимках – наискось – каллиграфически чётким, школьным, знакомым почерком, надпись: Привет из Крыма!

Критский ладанник. Надо же – критский!

Афродите – крымский поклон.

В пояс. Вдруг да возникнет – из пены.

И не критской вовсе, но – крымской.

Чёрт от ладана встарь – убегал.

Помогла, видать, поговорка.

То-то было монастырей и церквей – в оны годы – по склонам, на плато, на скалах, в пещерах, на высоких мысах над морем, наверху, в недоступных местах!

И на тех же местах – ещё раньше – то-то было древних святилищ!

А потом, втихаря, чертовщина развелась – и стала напастью.

Знать, была на это причина.

Чёрт – он дружен с бесовской властью.

От напасти до власти – шаг.

А от власти до вести – миг.

Сколько видано было – благ!

Сколько читано было – книг!

Сколько пройдено было – зол!

Сколько дадено было – сил!

То-то встал на заре – и шёл.

Сколько найдено – рудных жил!

Кожей чувствуешь: здесь причал.

Кораблями заполнен порт.

Связью давнею – всех начал.

Кровью жаркой – из всех аорт.

Кто тебя провожал, скажи?

Кто встречал тебя – и когда?

Где вчерашние рубежи?

Где сегодняшняя звезда?

Здесь найдёшь её – сам, потом.

Здесь приют обретёшь и кров.

И стоишь ты с открытым ртом.

И не надобно лишних слов.

Как же здесь, посреди красот, что встают на пути повсюду, не смутиться? И что спасёт, в этом случае? Только чудо. Не тушуйся! Чудес – не счесть. И любое – помочь готово. Но такое меж ними есть, что сердечного жаждет зова. Гумилёва спроси. Он – знал, что за этим грядёт призывом. Если шёл и кого-то звал – будь отважным и стань счастливым.

Разобраться бы – что к чему.

Что с душой? И цело ли тело?

Что замечу? И что пойму?

Изумлению нет предела.

Да к тому же ещё – соблазны.

Что ни шаг – сплошные кулисы.

Плющ, растущий лавинообразно.

Вертикалями – кипарисы.

Лавры. Ими округа увенчана.

Мавры с пляжей, ищите женщину!

С танцплощадки – песня: «Рамона!..»

Меж танцующих – Дездемона.

То гитары, то кастаньеты.

Заждалась Ромео – Джульетта.

Всё для Золушки – принц ли, фея ли.

Ну а лилия – для Офелии.

Для Феллини – Джульетта Мазина.

Музе, ангелу – роз корзина.

Крымских роз. Таврических роз.

Гроздья к ним – с виноградных лоз.

Грозы к ним – и обратно к нам:

видно, знают – по именам.

Флейта. Скрипка. С тропы – гурьба.

И – серебряная труба.

Две гитары. Тромбон. Саксофон.

И – трофейный аккордеон.

Карнавал? Или – просто так?

Звук в пространстве. Времени знак.

Символ веры? Молодость? Юг?

Лавры, лавры. Лавры вокруг.

Брег Таврический.

Благ – не зря.

Круг магический.

Брезг. Заря.

Лавровые деревья.

Лавровые кусты.

В детство ль не впасть? Кочевья.

Пропасти и мосты.

За стёклами очков, за взмахами ресничными – встаёт сей-тум агач, дерево масличное.

Надписью лапидарною, чтоб число позабыть календарное и не вспомнить его, хоть плачь, – дерево скипидарное – тарак, саккис-агач.

И, конечно, жасмин.

Жасмин, из полутьмы, из темноты, из всяких закутков, порой – из мрака, порой – стеной пахучей, вдоль аллей, мерцающий воздушными цветами, дымящийся, туманящийся, пряный, томительный, волнующий, в слезах, в дожде, в росе, к себе привороживший – да так давно, что, кажется, всегда над сердцем были властны эти чары – и ночь цвела, и прямо с пылу, с жару звала к себе прохладная вода.

Можжевельник – ардиш-агач.

Он стоек, живуч, можжевельник.

Иногда он – пустынник, отшельник.

А нередко – и вместе с такими же, как и сам он, живучими, стойкими, собратьями, зеленеющими под синими небесами, растёт себе на приволье, по склонам холмов, и в предгорьях, и ниже растёт, и выше, – везде, где ему хорошо.

В Чувашии мне говорили, что высоко, на вершине можжевельника, к небу поближе, любят орлы отдыхать.

Но в Крыму я такого не видел. Возможно, ещё увижу.

Люблю можжевельник. Люблю.

Отец мой в былые годы в своём саду криворожском посадил можжевельник – и он прижился, в рост устремился, окрепнул, – и вот зеленеет звенящей под ветром кроной, и ягоды колокольцами позванивают на нём, —

и звон этот слышу я в своём саду коктебельском, где, может быть, тоже однажды и я посажу можжевельник, чтоб он прижился, окрепнул, разросся – и, зеленея, тихонько звенел под ветром – и я об отце вспоминал.

Растений многообразие.

Многозвучие их названий.

Всё здесь рядом. Ворота – в Азию.

И – в Европу. Не без оснований.