Вслед за словом

Всё когда-нибудь образуется.

Балабольщики – образумятся.

Псевдоумники – станут скромнее.

Ну а неучи – те пусть учатся.

Им ещё предостоит намучаться.

Важен – путь. Ну так чей – вернее?

Важен – свой, незаёмный путь.

Если быть – то самим собою.

Со своею дружить судьбою.

Не страшиться невзгод ничуть.

Важен – путь. За которым – суть.

Смысл пути – прояснится позже.

Все мы – люди. Все – непохожи.

Остаётся – опять вздохнуть.

Остаётся – поверить вновь.

В то, что есть для юдоли – силы.

Это – есть. Да и прежде – было.

Это – явь. Вот и вся любовь.

Не следует думать, что я сочиняю, в честь Толи Зверева, этакую громогласную, в державинском духе, оду.

Никакая это не ода.

Это – правда. И в ней – свобода.

Есть в ней, впрочем, дыханье мифа.

Но былое – подобье рифа.

Или даже – скалы подводной.

Нет преград для речи свободной.

Что ей риф и скала? Пустяк!

Не мешают – ни в чём, никак.

В мифологии – что же в ней?

Подоплёка минувших дней.

Верить следует ей всегда.

Есть над нами её звезда.

И её герои – вот здесь.

Перед нами. И встарь, и днесь.

Не следует думать, что я перебарщиваю с какими-то выразительными деталями, и тем более – с обобщениями.

Нет, я часто, из деликатности, из привычной, врождённой скромности, из понятного нежелания фантазировать наобум, потому что реальность выше и сильнее любых фантазий, потому что я всё это пережил, даже сдерживаю себя.

И срабатывает, конечно, чувство меры. Она важна. И нужна. Она позарез, вы поймите, необходима. И она, эта мера, – есть. С ней слышней – из былого весть.

Далеко не всё говорю я в этой книге, что разрастается, словно дерево (корни – вверх, к небесам, а крона – к земле, неизменно следуя Ведам), о героях своих, о людях, тех, с которыми я дружил в круговерти былой эпохи, людях творческих, непростых, даже сложных, непредсказуемых, одарённых, очень талантливых, а порою и гениальных.

Эта книга – проза поэта.

В ней на каждой странице – поэзия.

В каждой фразе. И в слове каждом.

В этом – весь я. Такой, как есть.

Я и сам – легенда. Живая.

Так меня давно называют.

Я и сам ведь – в числе основных, как считают нынче, героев андеграунда нашего, русского, а похожего в мире – нет.

И поэтому – мне виднее, как писать и о чём писать.

И поэтому – только часть из того, что помню и знаю, открываю я вам сейчас, люди новой эпохи, возможные, так скажу я, мои читатели, только малую часть. Остальное – подождёт. До нужного времени. А потом – придёт его час.

Так решил я. С нас – не убудет. С нас – и тех, кого уже нет, и живых. Тех, что встарь создавали, да и создали, вот что главное, вот в чём радость, искусство новое, да и новую литературу. С нас, которым судьба сулила быть везде и всегда – собой. С нас, которые, так уж вышло, были всюду дружны с судьбой.

С той судьбой, что, средь звёзд и терний, в каждый день нас вела, как в бой.

* * *

…Когда-то – ну и зачин! – да что же поделать, если действительно это было, как ни крути, – когда-то.

Когда-то, в семидесятых, обитал я, конечно, временно, сколько-то дней всего, у хороших людей, которые приютили меня у себя, на Грайвороновской улице.

Грай вороний – вроде бы не был слышен на этой улице.

Зато тишины в квартире, когда уходили хозяева на работу, меня оставляя совсем одного, в пустоватой, холодноватой комнате, было – хоть отбавляй.

Тишины – одиночества. Долгого. Сросшегося со мной.

Тишины – с которой смиряться приходилось мне каждый день, из нескольких дней, проведённых на Грайвороновской улице.

Залетал в открытую форточку сырой, беспокойный ветер.

Будоражил меня. Потом – улетал куда-то обратно.

И тишина – въедалась в сознание, проникала в мысли, томила, мучила, изуверски меня раздражала.

Вроде бы раньше я любил тишину – но сейчас она, довлея над временем, идущим слишком уж медленно, сгущаясь над головой, нависая над всеми сложностями жизни моей невесёлой, становилась невыносимой.

Никто не звонил мне. И я никому не звонил. Зачем? Кому я что-то скажу хорошее? Чем порадую знакомых? Нечем их радовать. Лучше – перетерпеть. Лучше – выстоять сызнова мне. Как и прежде – просто держаться.

Вот и держался. Выстаивал.

Это ведь – не впервой.

Многому научила меня бездомная жизнь.

Она затянулась надолго.

Было в ней мало толку?

Нет, предостаточно. Смысла – тоже, хоть отбавляй.

Закалка была – суровой.

Испытаний на прочность, нежданных, непредвиденных, постоянных, неизбежных и окаянных, было столько, что несть им числа.

Но судьба – меня берегла.

Передышки давала мне. И возможности отдышаться, постепенно прийти в себя, чтобы с новыми силами дальше уходить в горнило скитаний, в завихренье ненастных дней.

И поэтому дорожил я вот такими, на время, пристанищами, как эта квартира тихая на Грайвороновской улице.

Хозяева мне оставили много бумаги – рулоны помятые, с чертежами, с какими-то мелкими цифрами.

Наверное думали – стану что-нибудь я писать.

Но стал я тогда – рисовать.

День за днём – рисовал, рисовал.

И лежали груды рисунков – на столе, на полу, везде.

Ну а я – продолжал рисовать.

В чём спасение? Только в творчестве.

И – защита, от лютой, гнетущей, как туман, день за днём, тишины.