Второй рейх. Не надо воевать с Россией

Я ответил на это глубокой благодарностью за сделанное сообщение. «Но слова “бояться”, – сказал я, – нет в словаре немецкого офицера. Если Франция и Россия хотят войны, то я не могу этому помешать». На это князь, смиренно подняв глаза к небу и перекрестившись, сказал: «Oh, la guerre! Quelle idee, qui у pense, cela ne doit pas etre!» [«О, война! Что за мысль, кто же об этом думает? Этого не должно быть!»]

Я возразил: «Я уже, конечно, не думаю об этом, но даже и для не особенно проницательного наблюдателя продолжительные чествования и речи, точно так же, как и официальные и неофициальные визиты из Парижа в Петербург и обратно, являются известными симптомами, которых нельзя оставить без внимания и которые в Германии вызывают большое смущение. Если бы, против воли моей и моего народа, дело дошло до войны, то я надеюсь на Бога, как и на немецкую армию и немецкий народ, будучи уверен, что Германия справится с обоими противниками».

К этому я прибавил изречение, сказанное одним русским офицером, членом офицерской депутации, пребывавшей во Франции, о чем мне донесли из Парижа. На вопрос одного французского товарища, надеются ли русские разбить немцев, храбрый славянин ответил: «Non, mon ami, nous serons batus a plate couture, mais qu’est ce que ca fait. Nous aurons alors aussi la republique» [«Нет, мой друг, мы будем совершенно разбиты; но что же из этого? Мы тогда тоже получим республику»].

Князь Лобанов сначала посмотрел на меня молча, а затем, пожимая плечами, сказал: «Oh, la guerre! Il ne faut merae у penser» [«О, война! Об этом нельзя даже и думать»]. Офицер высказал только то, что было общим мнением русской интеллигенции и русского общества. Уже во время моего первого пребывания в Петербурге в начале 80-х годов одна великая княгиня совершенно спокойным тоном сказала мне за обедом: «Здесь постоянно сидят на вулкане и ожидают революции каждый день. У славян нет верности монархии и они не монархисты; в глубине души они все республиканцы и только всегда притворяются и лгут».

* * *

Во время канцлерства князя Гогенлоэ в связи с внешней политикой произошли три крупных события: открытие в 1895 г. начатого при Вильгельме Великом канала императора Вильгельма (Северо-Балтийский канал), на которое были приглашены эскадры со всего мира, приобретение нами в 1897 г. Цзингтау и так нашумевшая телеграмма президенту Крюгеру.

В приобретении Цзингтау князь Гогенлоэ принял особое участие. Он, как и я, придерживался того мнения, что Германии для ее судов необходимы собственные угольные станции и что стремления торговых кругов использовать возможности, открывающиеся с вовлечением Китая в орбиту международной торговли, – законны. С этой целью предполагалось основать, при условии сохранения суверенных прав Китая и уплаты пошлин, торговый пункт с приморской угольной станцией, в чем и сам Китай должен был принять активное участие. Станция должна была служить прежде всего торговым целям: военная же сторона дела должна была быть направлена лишь к защите развития торгового города, а не стать самоцелью или базисом для дальнейших военных начинаний.

Были намечены различные пункты, которые, однако, при ближайшем ознакомлении с ними оказывались неподходящими, главным образом потому, что они имели плохое сообщение или даже вовсе не были связаны сообщением с внутренней частью страны, не имели хороших перспектив в отношении торговли или не были свободны от чужих притязаний. На основании доклада адмирала Тирпица, бывшего тогда начальником Восточно-Азиатской крейсерской дивизии, и заключения географа барона фон Рихтгофена, нарисовавшего после обращенного к нему запроса многообещающую картину возможного развития Шаньдуна, было, наконец, решено остановиться на создании колонии в бухте Киачау.

Канцлером были собраны сведения о связанных с этим начинанием политических вопросах, которые надо было принять во внимание. Особенно важно было не помешать и не стать поперек дороги России. Были затребованы дополнительные сведения от нашей Восточно-Азиатской эскадры, от которой получились благоприятные известия о глубине и незамерзаемости бухты Киачау и о перспективах ее в связи с предполагающимся там открытием гавани.

Вильгельм II с женой

Благодаря общению с русской «китайской эскадрой» из разговоров командных лиц между собой выяснилось, что русский адмирал по приказанию своего правительства устроился на зимнюю стоянку в этой бухте, но нашел этот пункт таким незаселенным и невероятно пустынным (там не было японских чайных, которые русскими считались необходимыми для зимней стоянки), что русская эскадра туда уже никогда больше не вернется.

Русский адмирал, как мне доносили, самым настойчивым образом отсоветовал своему правительству обосноваться в этой бухте, так как там абсолютно нечего делать. Таким образом, русские не были заинтересованы в этом пункте.