За правое дело

– Надо левый фланг и центр поддержать… Что, трудно нащупать? Конечно, нащупать трудно. – И командующий произнес насмешливое, соленое словцо. – Но надо, обязательно немедленно!

Донесение на листе блокнота, писанное от руки, из штаба полка пошло в штаб дивизии. Донесение, перепечатанное под три копирки, повез офицер связи из штаба армии через Волгу в штаб фронта. А оттуда в Москву зазвонил телефон высокой частоты, застучали аппараты Бодо на фронтовом узле связи, на пункте сбора донесений сургучили пятью печатями толстый пакет для фельдъегеря, летящего на рассвете «Дугласом» в Генеральный штаб: немцы начали после короткого затишья наступать.

Елин, оглохший от грохота, уже ясно понимал, какая ответственность ложится на него, крикнул телефонисту:

– Давай мне немедленно, слышишь, немедленно Филяшкина!

Телефонист упавшим голосом ответил:

– Нет связи, даже слова нельзя передать.

В блиндаж спустился адъютант командира полка. Он прошел мимо бледных, напряженно глядевших на него, ожидающих вызова связных.

– Товарищ подполковник, третьего связного убивает, нельзя пробиться к нему, перерезали все пути, вокзал обложен кругом. Филяшкин своим батальоном круговую оборону занял.

– Радио? – отрывисто спросил Елин и закричал: – Радио?

– Не отвечает, товарищ подполковник.

– Значит, ясно, – сказал Елин, – разбило ему передатчик.

Батальон был отрезан от полка, дивизии, армии, фронта. Может быть, Филяшкина уже убило, может быть…

Когда по всей линии фронта на минуту стихал огонь немецкой артиллерии и минометов, особенно явственно слышалась пальба со стороны вокзала. Там огонь был беспрерывен и не ослаблялся, видимо, немцы хотели во что бы то ни стало раздавить окруженный батальон. В эти короткие минуты перерыва вся дивизия, напрягшись, слышала мрачный и страшный гром, шедший со стороны отрезанного батальона.

Елин, жалуясь, сказал комиссару полка:

– Вот и Филяшкин. Мы-то отбили атаку, а он как? Поможем ему всеми средствами – и огнем, и контратакой! Но разве я могу за него отвечать, если мне его недавно передали.

Комиссар сказал:

– Только я отправил Шведкова обратно в батальон с подарками американскими – и началось. Хорошо, что комиссар в бою будет – он крепкий коммунист. А у них еще в роте одной штрафники до сих пор не выделены, я Филяшкину успел нагоняй сделать – приказал составить списки, перевести.

Елин позвонил по телефону соседу, командиру полка Матюшину, и они договорились об усилении обороны на стыке полков. После этого Елин спросил:

– Батальон Филяшкина, как ты его расцениваешь? Ведь твои люди фактически.

– Нет, это ты брось, – сказал Матюшин, сообразив, куда клонит разговор Елин, – батальон твой, я уже к нему отношения не имею. Обыкновенные люди, все зависит, как ими руководить будут.

38

Филяшкин, подготовив оборону, смущаемый лукавством жизненной жажды, понадеялся, что немцы не станут на него нападать; он отойдет к Волге, конечно, не самовольно, а по приказу командира полка, поскольку для командира полка станет очевидна бессмысленность обороны батальона с открытыми флангами. Он рисовал себе, как будет отходить с боем и командир полка выведет батальон в резерв. Рисовалось ему и такое – он, легко раненный, в сопровождении батальонного санитара Елены Гнатюк эвакуируется на левый берег, госпитали оказываются переполнены, и он поселяется в рыбачьей хате. Гнатюк ходит за ним, делает ему перевязки, а на рассвете он идет на речку Ахтубу и ловит удочкой рыбу.

Каждый по-своему думали триста человек о будущем, о счастливом для каждого конце войны, о работе и о жизни, которая будет, конечно, лучше после войны, чем была до войны. Одни думали о переезде в районный центр, другие о переезде в деревню, думали о женах – надо помягче с ней быть, когда вернусь, а сейчас пусть продаст мой пиджак, вернусь – на новый заработаю; думали о детях – посмотреть бы, учить буду Машу на докторшу!

Филяшкин первым понял, как рухнули в полчаса все его мечтания пожить на свете. Немцы наносили основной удар прямо по Филяшкину, и сразу все стало ясным. Связь с полком нарушилась, немецкие танки, а потом и пехота прорвались в тыл батальону. Разрывы мин и снарядов ложились необычайно кучно – и не то что перебежки делать и ползти, но выглянуть из укрытия нельзя было. Он вынул пистолет и ввел патрон в ствол, отжал предохранитель. После этого ему стало беспечней на душе.

– Связи нет, – крикнул Игумнов, – отрезали с востока.

– Все! Сами хозяева, – ответил он и вместо обычной напряженности и озабоченности увидел на лице Игумнова улыбку. Кровь отлила с побледневшего морщинистого лица начальника штаба, и оно, словно омытое, стало белее и моложе.

Филяшкин увидел, что Игумнов вытащил из кармана гимнастерки несколько писем, стал рвать их на мелкие клочки, разбрасывать по полу. Он даже не задумался над тем, что делает Игумнов, понял сразу – начальник штаба не хочет, чтобы немцы, обшарив его мертвым, стали бы лапать письма от жены и детей.

Игумнов вынул расческу и провел ею по седому ежику.

– Да мать ее… жизнь! – крикнул, внезапно рассердившись, Филяшкин. – Командовать надо.