За правое дело

Но никто не видел из прибрежных зданий, как на вокзале над темной ямой поднялся освещенный косым солнечным светом пожилой человек с запавшими щеками, поросшими черной щетиной, занес гранату, оглянулся светлым, внимательным взором.

Автоматы жадно, перебивая друг друга, застрочили по нему, а он все стоял в светло-желтом пыльном облаке, и когда не стало его видно, казалось, он не рухнул мертвым кровавым комом, а растворился в пыльной, молочно-желтой, клубящейся в лучах утреннего солнца туманности.

47

До вечера похоронные команды армии Паулюса собирали и складывали на грузовики трупы немецких солдат и офицеров, погибших при взятии вокзала.

На пустынной возвышенности, расположенной на западной окраине Сталинграда, планировщики намечали места для отрытия могил; специализированные отряды подготовляли гробы, кресты, дерн, гальку, кирпич, везли песок для посыпания дорожек на новом кладбище.

Кресты поднимались в строгом равнении, в точной дистанции – могила от могилы, ряд от ряда. А грузовики все шли и шли, пылили, везли тела убитых, гробы, кресты добротной фабричной выделки, сделанные из аккуратных, проваренных в химическом составе, предохраняющем дерево от гниения, стандартных брусьев.

На прямоугольных дощечках отряд маляров выписывал с помощью трафареток черным готическим шрифтом имена, фамилии, звания, дни, месяцы, годы рождения захороненных.

И среди сотен различных дат рождения, различных имен, фамилий молодых и старых немецких солдат, убитых при штурме вокзала, во всех надмогильных надписях была одна совпадающая дата – дата смерти.

Ленард и Бах бродили среди развалин, разглядывая тела мертвых красноармейцев.

Ленард, любопытствуя, трогал носком ладного сапожка убитых. Где она, в чем она скрыта, тайная причина, породившая ужасное, мрачное упорство этих ныне мертвых людей? Они лежали маленькие, серолицые и желтолицые, в зеленых гимнастерках, грубых ботинках, в черных и зеленых обмотках.

Одни лежали раскинув руки, другие свернулись калачиком и словно поджимали мерзнущие ноги, третьи сидели. Многие были присыпаны камнем и землей. Из одной воронки торчал кирзовый сапог со сбитым каблуком, в другом месте, навалившись грудью на выступ стены, лежал сухонький человек, его маленькая рука сжимала рукоятку гранаты, а череп и лицо были раздроблены – видимо, он поднялся из-за укрытия, чтобы бросить гранату, и в этот момент был убит.

– Смотрите, тут целый склад мертвецов, – сказал Бах, – очевидно, вначале они стаскивали сюда убитых. Как клуб: одни сидят, другие лежат, а один словно речь произносит.

В другой яме, оборудованной наподобие блиндажа, по-видимому, размещался командный пункт. Офицеры нашли среди раздробленных балок разбитый радиопередатчик и расщепленный зеленый ящик полевого телефона.

Упершись головой в смятый, с погнутым стволом пулемет, лежал убитый командир, рядом с ним лежал второй, с комиссарской звездой на рукаве, у входа, скорчившись, сидел мертвый красноармеец, видимо телефонист.

Ленард брезгливо, двумя пальцами поднял полевую сумку, лежавшую возле комиссара, и велел солдату снять планшет с командира, обнимавшего разбитый пулемет.

– Захватите это, снесите в штаб, пусть посмотрит переводчик, – проговорил он.

Бах сказал:

– Вокруг наших брошенных окопов обычно лежат целые груды газет, иллюстрированных журналов, а тут вокруг окопов ничего этого нет.

– Это глубокое наблюдение, – насмешливо сказал Ленард, – но все же интересно сейчас не это. Здесь явно был командный пункт; судя по виду трупов, эти командиры были ликвидированы в первый день атаки. Выходит, что красноармейцы сами без командиров дрались с таким звериным упорством. А мы их считаем безынициативными…

– Пойдемте, – сказал Бах, – я не выношу этот сладкий запах, после того, как надышусь им, два дня не могу есть мясных консервов.

Поодаль бродили солдаты.

– Да, хорошая штука – солдатская дружба, – сказал Бах, – посмотрите.

Он указал Ленарду, как солдат Штумпфе обнял солдата Ледеке и, шутя, толкает его на труп красноармейца с поднятой скрюченной рукой.

– Вы все же сентиментальный болван, – с внезапным раздражением вдруг сказал Ленард.

– Почему? – спросил пораженный Бах.

Ему казалось, что Ленард посмеивается над тем, что он затеял с ним откровенный и сложный разговор; действительно, надо быть болваном для этого, – с нацистом, эсэсовцем, с человеком, о котором все говорят, как о явном работнике гестапо.

– Почему, я не понимаю вас, разве солдатская дружба плохая вещь? – спросил он снова.

Но Ленард молчал – он ведь не имел права сказать, что этот самый веселый и всеми любимый солдат Штумпфе три дня назад передал ему написанный в полевую жандармерию донос об опасных разговорах, которые ведут его друзья Ледеке и Фогель.

Офицеры ушли, а солдаты продолжали бродить среди развалин.

Ледеке заглянул в полуподвал с проломанным потолком.

– Видимо, здесь был перевязочный пункт, – сказал он.

– Гляди-ка, Ледеке, женщина, это по твоей части, – сказал Фогель.

– Ужасный вид.

– Ничего, сейчас пригонят жителей, они все это закопают.

Ледеке, рассеянно оглядывая мертвые тела, сказал: