За правое дело

– Я слышал. И мой домик на второй день налета немец начисто снес, тяжелая бомба прямым попаданием – и деревца сокрушил в саду, и забор снесло… Вот все имущество в мешке, да ничего, голова еще не седая… – Он улыбнулся и добавил: – Хорошо, что Варвару Александровну свою не послушал, она меня уговаривала на завод не ходить, квартиру стеречь, в доме бы меня эта бомба и похоронила.

Вера налила чай в стаканы, придвинула стулья к столу.

– А я ведь про вашего Сережу слыхал, – сказал Андреев.

– Что? Что? – одновременно спросили отец и дочь.

– Как же это я забыл! Раненый один ополченец с завода со мной переправлялся через Волгу – он с моим другом Поляковым, плотником, в минометной батарее вместе воевал, вот я и расспрашивал, кто еще вместе с ними. Он перечислил и назвал, Сережка Шапошников, городской парнишка он, ваш, словом.

– Ну и что же наш Сережка? – нетерпеливо спросила Вера.

– Ничего. Жив, здоров. Так про него специально не рассказывал, только сказал: боевой паренек и очень с Поляковым подружился, так что смеялись даже на батарее – старый и малый всегда вместе.

– А где они теперь, где батарея их? – спросил Степан Федорович.

– Он рассказывал так: сперва в степи стояли, там первый бой приняли, потом под Мамаевым Курганом, а в последнее время отступили в поселок завода «Баррикады», в доме позицию заняли, прямо из подвалов бьют, стены, говорит, такие в этом доме, что их бомбы не прошибают.

– Ну, а Сережа, Сережа-то? Как он выглядит, как одет, как настроен, что говорит? – спросила Вера.

– Не знаю, что говорит, а одежда у всех одна, красноармейская.

– Да, конечно, это я глупости спрашиваю, но значит, совершенно здоров, не ранен, не контужен, ничего?

– Вот это он сказал: жив, здоров, не ранен, не контужен.

– Ну, вы еще раз повторите, Павел Андреевич: значит, боевой парень, так он сказал, с Поляковым дружит, не ранен, не контужен. Ну, повторите, пожалуйста, очень прошу вас, Павел Андреевич, – волнуясь, говорила Вера.

И Андреев, улыбаясь, медленно растягивая слова, чтобы рассказ получился подлинней, снова повторил все то, что слышал от раненого ополченца о Сереже.

– Вот бы бабушке поскорей сообщить, она, верно, ночи не спит, о нем тревожится, – сказала Вера и подумала: конечно, они уже говорили о маме.

– Я попытаюсь, попрошу в штабе армии, может быть, удастся телеграмму дать в Казань, – сказал Степан Федорович.

Он достал из ящика письменного стола флягу и налил две большие рюмки – себе и Андрееву, а третью, поменьше, – Вере.

– Я не буду, – быстро и решительно сказала Вера.

– Что ты, Вера, за встречу, – сказал отец, – полрюмки хотя бы.

– Нет, нет, не хочу, то есть не могу.

– Вот все меняется, – сказал Спиридонов, – девчонкой была – самое большое удовольствие на именинах рюмку вина выпить; смеялись, говорили, «пьяницей будет». А тут вдруг не хочу, то есть не могу.

– Как я рада: Сережа жив, здоров! – сказала Вера.

– Ну что ж, давай, Павел Андреевич, – сказал Спиридонов и посмотрел на часы. – А то мне на станцию нужно.

Андреев встал, взял рюмку своей большой, недрожащей рукой.

– Вечная память Марии Николаевне, – громко произнес он. Степан Федорович и Вера поднялись, глядя на суровое и торжественное лицо старика…

Андреев, несмотря на уговоры, не захотел остаться ночевать в комнате у Спиридонова и устроился на ночь в общежитии военизированной охраны. Степан Федорович на первое время предложил ему дежурить в проходной, проверять проходящих на станцию, выписывать пропуска.

Степан Федорович вернулся домой поздно ночью, на цыпочках подошел к своей постели.

– Я не сплю, – сказала Вера, – можешь зажечь свет.

– Нет, не нужно, я отдохну часок, раздеваться не буду, под утро опять пойду на станцию.

– Ну, как сегодня?

– В стену котельной снаряд попал, а два во дворе разорвались, в турбинном зале несколько стекол вышибло.

– Никого не ранило?

– Нет. Ты почему не спишь?

– Не хочется, не могу. Душно очень.

– Мне в штабе сказали; опять немцы продвинулись к Купоросной балке, надо тебе уезжать. Вера, надо. Боюсь за тебя. Ты одна теперь у меня. Я перед мамой за тебя отвечаю.

– Ты ведь знаешь, я не поеду, зачем говорить об этом.

Они некоторое время молчали, оба глядели в темноту, отец, чувствуя, что дочь не спит, она, чувствуя, что отец не засыпает, думает о ней.

– Чего ты вздыхаешь? – спросил Степан Федорович.

– Я рада, что Павел Андреевич к нам пришел, – сказала Вера, не отвечая на вопрос отца.

– Меня сейчас Николаев спрашивает: «Что это с Верочкой нашей? Что с ней творится?» Ты о летчике своем волнуешься?

– Ничего со мной не творится.

– Нет, нет, я и не спрашиваю.

Они снова замолчали, и опять отец чувствовал, что дочь не спит, лежит с открытыми глазами.

– Папа, – вдруг громко сказала Вера, – я должна тебе сказать одну вещь.

Он сел на постели.

– Слушаю, дочка.

– Папа, у меня будет маленький ребенок.

Он встал, прошелся по комнате, покашлял, сказал:

– Ну что ж.

– Не зажигай, пожалуйста, свет.

– Нет, нет, я не зажигаю, – он подошел к окну, отодвинул маскировку и проговорил: – Вот это да, я даже растерялся.

– Что ж ты молчишь, ты сердишься?

– Когда ребенок будет?

– Не скоро, зимой…