За рубежом и на Москве

— А затем следует нам и вам завести промеж себя торговые дела, — сказал дальше Потёмкин.

— Какое же облегчение вы сделаете нашим купцам, если они отправятся в ваше царство? — спросил Кольбер. — И есть ли у вас торговая регламентация?

— Распорядка торгового у нас нет, и делать его с вами не заказано, — ответил Потёмкин.

— Так какую же торговлю можно с вами вести? — возразил Кольбер. — Какие товары можно у вас купить, какие к вам переслать и в какой порт?

— В Архангельске ваши купцы могут всё покупать и продавать, уплатив пошлину, — ответил Потёмкин.

В дальнейших переговорах французские министры говорили, что всё, что предлагает русское посольство, так неясно, что требует определённых положений.

— Напишите о своих предложениях. Мы их рассмотрим, обсудим и дадим вам ответ, — сказал Кольбер.

— Не дано нам такого права, — осторожно ответил Потёмкин. — А должно вашему посольству отправиться на Москву, а вам доверить ему определить и назначить условия.

Потёмкин недаром настаивал на том, чтобы было отправлено в Москву французское посольство, так как у себя дома русские могли торговаться с иноземцами из-за каждой мелкой статьи до бесконечности, что здесь они сделать не могли. В этом сказывалась целая система.

— Мы потому желали бы скорее получить от вас какие-либо положительные предложения, — сказали министры, — что наш король скоро отправится в Шамбор.

— Если так, то пусть ваш король напишет нашему царю ответное письмо, — сказал Потёмкин. — И титло царское выпишите вы все, полностью, не спутывайте его. И дайте мне его загодя посмотреть, нет ли ошибок.

Льон обещал Потёмкину исполнить его просьбу, а Кольбер ещё сказал, что ему будет возвращена вся сумма, которую он уплатил байонской таможне.

Этим закончился первый деловой разговор русского посольства с французским правительством. Затем опять был подан, как и в первый день, хороший завтрак, и русские отбыли, причём французская гвардия опять отдавала им честь.

XIV

С Яглиным сделалось что-то страшное: он как будто окаменел. Ему ничего не хотелось, ничего не было жалко. Образ Элеоноры порой мелькал в его воображении точно виденный много лет тому назад во сне. На душе ощущалась какая-то пустота. Им овладела апатия.

— Романушка, что с тобою, дорогой? — спросил Прокофьич, видя, что Яглин не отвечает на дважды заданный ему вопрос. — Болен ты, что ли, опять?

— Нет, ничего, — неохотно ответил Яглин, очнувшись как бы от сна.

— Так что же ты?

— Ничего, — опять так же апатично ответил Яглин.

— Али по Москве соскучился?

— Да… соскучился… — не сознавая сам, что он говорит, ответил Яглин.

— Это ты, братец, верно, — согласился подьячий. — Коли бы не служба царская, так, кажись, никогда не поехал бы в эти басурманские страны. И я страсть как соскучился по Москве! И когда только отделаемся мы от этих нехристей, чтобы им пусто было!..

— Разве тебе, Прокофьич, скучно здесь? — спросил Яглин. — Ведь, кажись, Париз — город весёлый, хороший, получше нашей Москвы будет.

— Ну, уж сказал! — недовольно ответил Прокофьич. — Разве можно сменять Москву на какой-нибудь другой город? Там у нас одни храмы Божии — загляденье, от звона колокольного воздух стоном стонет. А здесь что? Ничего такого нет. А что жрут здесь? Ни поросёночка тебе в сметане, ни гуся с кашей, ни бараньего бока с печёнкой, ни пирогов с белугой, ни квасу никакого — ничего!.. Хоть с голоду подыхай. Как тут не пожалеть о матушке-Москве, — чуть не со слезами в голосе закончил он. — А всё же будет тебе никнуть-то головой! Пойдём-ка лучше с посланниками город смотреть. Авось свою тоску избудешь…

— И в самом деле, пойдём!

Весь этот день посольство посвятило осмотру Парижа.

Через день они отправились в экипажах осматривать Венский замок, а на обратном пути — Тюильри. Потёмкин очень мало говорил о виденном, не желая попасть впросак своим мнением о вещах, которые он мало знал.

После того посетили фабрику гобеленов, где Лебрен показывал и свою мастерскую, в которой он набрасывал сюжеты, особенно нравившиеся в ту эпоху, то есть похождения богов, пасторали, любовные сцены и тому подобное. Потёмкин смотрел на рисунки сдержанно; Румянцев целомудренно отворачивался, и лишь один Прокофьич чуть не облизывался, глядя на рискованные сюжеты, причём то и дело подталкивал Яглина.

— Гляди-кось, Романушка, как этот лебедь на жёнку-то наскочил!.. А этот пастух как девку-то облапил, а мальчонка с крылышками стрелу в них пущает. Ах, греховодники!.. Как хорошо всё это они изображают!..

Оттуда посольство направилось в Лувр и между прочим осмотрело королевские кладовые, где хранилась мебель короля, которой французы хотели похвастаться.

Потёмкин холодно выслушал эту похвальбу и произнёс: «У его величества нашего государя есть много таких же хороших вещей», — и пошёл дальше.