За семью печатями

Другое дело — клады. Люди с незапамятных времен считали земное лоно самой верной кладовой: одни зарывали в землю сокровища в случае опасности; другие искали зарытое в надежде сразу, одним взмахом заступа обогатиться.

Копаясь в земле, кладоискатели и грабители могил прежде всего жаждали золота или того, что можно в золото превратить. Но часто они натыкались на вещи, замечательные не материалом, из которого их сделали, а совсем другим — красотой или необычайностью. Скоро выяснилось: это тоже ценность; на обломки скульптур, великолепные и странные сосуды, загадочные безделушки всегда находятся любители, готовые за них заплатить. Появились первые собрания подобных предметов, первые коллекций древностей.

К тому времени как Петр попал за границу, археология вроде бы уже существовала там. Но как мало походила она на то, что мы называем этим словом! В те дни она складывалась не в науку о жизни давно прошедших дней, а скорее в науку об искусстве античной древности. Все из сокровищницы земных глубин, что не было ни драгоценным, ни прекрасным, что нельзя было использовать как предмет украшения или как забаву, казалось никому не нужным. В самом деле, кого способны привлечь ржавый наконечник стрелы, тысячелетняя ступка или зернотерка, обломок века пролежавшего в земле, кое-как оббитого кремнистого камня, о котором даже еще не догадывались, что он мог служить когда-то орудием или оружием человеку?

Вот теперь вдумайтесь в строки Петрова указа, и вы поймете, насколько опередил он свое время. Слово «старый» повторяется в нем чуть ли не в каждой строке, а слова «драгоценный» или «прекрасный» не встречаются вовсе. Древние вещи интересуют Петра, независимо от их внешнего вида и рыночной стоимости: старые кости человека, старые надписи, старое оружие и старая посуда — вот что нужно ему, вот за что сулит он «довольную дачу».

Будет справедливо, если мы назовем Петра I основоположником русской археологической школы. Конечно, она оформилась и выросла много позднее, но почин был положен им. В его кунсткамеру уходят ее первые корни. И день 13 февраля 1718 года, по старому стилю, русская археология имеет основание считать днем своего рождения.

Долгое время, впрочем, принято было считать, что петровский указ остался указом на бумаге. Правда, в ожидании «довольной дачи» изо всех концов России понесли в казну всевозможные находки и курьезы: время было тугое, лишний грош никому не мешал. Но разве сама кунсткамера Петра не осталась на долгое время таким же беспорядочным хаосом нагроможденных без толка и смысла «раритетов и кунштов», какими были все музеи того времени? Разве рядом с накоплением началась и наука?

Да, началась.

Из далекой Сибири и других мест пришли на берег Невы найденные там удивительные древности, золотые и серебряные вещи из курганов и могил. Но вместе с этими блестящими предметами, ценность которых была ясна и невежде, на глаза ученым попало нечто другое. Это-то «другое» и возбудило интерес в широких кругах российского общества.

Люди давно уже наталкивались при всевозможных земляных работах на непонятно откуда берущиеся каменные осколки своеобразной формы, тщательно оббитые куски кремня, отличные от всего созданного силами природы. Народ объяснял их происхождение по-своему: странные камни связывали с действием молнии, считали «громовыми стрелами», выпадающими на землю во время гроз. Кто скажет теперь, как сложились эти легенды? Очень может быть, что в одном полусказочном объяснении соединились тут факты, относящиеся и к археологии, и к геологии, и к астрономии: в те времена было так легко смешать воедино остатки древних моллюсков, памятки человеческой истории — кремневые орудия — и метеориты — камни, действительно падающие с неба в ударах грома и блеске неземного огня.

Тем важнее отметить, что уже в следующие за петровским временем годы русская наука, призванная к изучению всего, «что зело старо или необыкновенно», пришла к верному взгляду на это явление. В статье «О Перунах или громовых стрелах», напечатанной еще в 1731 году (и не в каком-нибудь научном издании, нет, — в «Примечаниях к Санкт- Петербургским ведомостям», довольно широко распространенной литературе тогдашней России!), автор, поведав о вышеизложенных мистических взглядах, чудесным, важным языком XVIII века не без возмущения пишет:

«Сие удивительно есть, что прежде того таким непристойным рассказам не токмо простой народ, но и ученые и искусные физики верили, которых мы множество находим». Мнению этих заблуждающихся «физиков» он противопоставляет свое понимание вопроса: «Они (каменные орудия. — Авт.) у наших предков вместо военного оружия были, которые они или за деревянную рукоятку, или так просто носили, и оными с их неприятелями или вблизи билися, или издали бросали».

Надо прямо сказать, что по ясности и решительности, с какой выдвигается новая точка зрения, статья эта намного опередила все, что было сказано к тому времени по поводу каменных орудий в целом мире.