За скипетр и корону

— Об уединении здесь и речи быть не может, — продолжал он после непродолжительной паузы, как бы возвращаясь к первой своей мысли и не обращая внимания на замечание молодой девушки. — Занятия твоего отца, как они ни просты, чрезвычайно многочисленны и представляют гораздо более разнообразия, чем часто можно встретить в больших центрах. А твое общество, милая Елена… — живо проговорил кандидат и остановился.

Она с изумлением на него взглянула.

— А мое общество, — сказала девушка с улыбкой, — не может вознаградить за отсутствие движения, какое встречается только в больших городах. Моя ученость…

— Ученость! — с живостью перебил он ее. — Разве ученость делает приятным общество женщин?

— Для вас, ученых господ, — полушутливо сказала она, — ученость, конечно, не лишнее.

— Только не для меня! — воскликнул Берман. — Для нас вся прелесть женщины заключается именно в естественной простоте ума и сердца. Мужчина должен образовывать и воспитывать женщину. Ему вовсе незачем находить ее уже готовой.

Елена окинула его быстрым взглядом и снова опустила глаза.

Они несколько минут шли молча.

— Елена, — начал снова кандидат, — я говорю правду, когда утверждаю, что мне все более и более приходится по сердцу простая, мирная деятельность посреди сельского населения. Но правда и то, что этому немало содействовало твое общество.

Она продолжала идти молча.

— Отказываясь от полной возбуждения городской жизни, — продолжал молодой человек, — я совершенно естественно ищу себе вознаграждения. А его доставить мне может только семья, домашний очаг. Оставаясь здесь помощником твоего отца, я стал бы работать с двойным рвением, если бы мог найти удовлетворение своим сердечным потребностям… Елена, — с одушевлением продолжал он. — Нашла ли бы ты удовлетворение и отраду в том, чтоб вместе со мной служить опорой и утехой твоему отцу в его преклонных летах? Согласилась ли бы быть мне помощницей и, идя со мной об руку, составлять мое счастье, подобно тому как некогда твоя мать составляла счастье твоего отца?

Молодая девушка продолжала молча смотреть в землю. Грудь ее сильно вздымалась.

— Кузен… — проговорила она.

— Мне, как служителю церкви, — продолжал Берман, — неприлично выражать любовь языком и способом людей светских. Чисто и ясно должно гореть пламя любви в сердце духовного лица. Такое пламя предлагаю я тебе, Елена. Я прямо и открыто спрашиваю у тебя: согласна ли ты принять этот дар моего сердца и можешь ли найти в нем счастье твоей жизни?

Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Твои слова удивляют меня, кузен. Я не ожидала их услышать… Это так внезапно…

— Отношения между нами непременно должны выясниться, — сказал он, — потому я и решился тебе высказать то, что происходит в моем сердце. Духовному лицу следует свататься иначе, чем светскому. Неужели это удивляет тебя, дочь пастора?

— Но кузен… — нерешительно заметила она. — Мы друг друга едва знаем.

— Неужели ты мне не доверяешь? — спросил он. — Разве ты сомневаешься, что я могу быть тебе в жизни опорой?

Она упорно смотрела вниз. Яркая краска разлилась по ее лицу.

— Но при этом необходимо еще…

— Что такое? — спросил он, пытливо на нее смотря.

— Любовь, — прошептала она.

— И ее‑то ты не считаешь возможным ко мне чувствовать? — спросил он.

Елена опять с изумлением на него взглянула. Глубокий вздох вырвался у нее из груди, а глаза снова на мгновение задумчиво устремились вдаль. Затем легкая, почти лукавая улыбка заиграла на ее губах.

— Но боже мой, — тихо проговорила она, — как же это возможно знать наперед?

— Наперед! — повторил он, и лицо его приняло угрюмое выражение.

— Кузен, — она подала ему руку, а в голосе ее звучала искренность. — Ты говоришь, конечно, с добрым намерением, и для меня чрезвычайно лестно, если ты думаешь, что я могла бы быть для тебя чем‑нибудь в жизни. Но позволь ответить тебе точно так же просто и искренно: я думаю, ты ошибаешься. По крайней мере, мне так кажется, — ласково прибавила девушка. — Во всяком случае, оставим на сегодня этот разговор, который так поразил меня своей неожиданностью. Дай мне время опомниться. Я обещаю тебе об этом подумать, и когда мы ближе с тобой познакомимся, дам тебе ответ…

Он угрюмо потупил взор.

— О! — произнес наконец кандидат с горечью. — Твое сердце уже дало ответ. Ты не поняла безыскусственного выражения моей любви. Где же священнику внушить такое пламенное чувство, как, например, какому‑нибудь молодому офицеру…

Она остановилась, бледная и серьезная, а глаза ее приняли суровое выражение.

Он замолчал, как бы недовольный собой, и поспешил вернуть лицу привычное выражение спокойствия.

— Кузен, — сказала девушка холодно и небрежно, — прошу тебя прекратить этот разговор. Испытай прежде собственное сердце и дай мне допросить мое. Мой отец…

— Мои желания и желания твоего отца одни и те же, — прервал он девушку.

Она опустила голову, и лицо ее подернулось печалью.

— Отец, — продолжала Елена, — не станет желать, чтобы я поступила необдуманно.

— Но ты мне дашь ответ, когда все взвесишь?

— Да, — проговорила она, — а теперь, прошу тебя, не будем больше об этом говорить.