Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола

Если бы В. Н. Татищев, вместо того, чтобы петь славословия Петру («… главнейшим желанием было воздать должное… его императорскому величеству Петру Великому за его высокую ко мне оказанную милость…»), стал бы ему доверительно рассказывать о своих сумнительствах касательно достоверности грамот, удостоверяющих избрание первого Романова на царство, пожалуй, не получил бы он от него «милостей». Погнал бы его царь палкой вдоль всей анфилады. Так Татищев ничего подобного и не делал, а писал то, что, по его мнению, соответствовало требованию момента.

Стиль мышления традиционного историка принципиально детерминистский, то есть он требует поиска среди фактов и событий безусловной причинно-следственной связи. Историки видят то, что есть сегодня, – например, в организации власти и ее решениях. Одни полагают, что власть очень хороша. Другие (например, эмигранты) – что она плоха. Третьим вообще все равно, лишь бы платили. Но любой из них стоит на том, что сложившееся положение дел определено тем, что было вчера. Для историка нынешняя ситуация закономерна, она – критерий истины, и он стремится доказать это совершенно бессознательно. Его пристрастностью определяется, что именно он отберет из числа случайных фактов, изложенных в прежних текстах, а что оставит без внимания, дабы из выбранного им сделать связное повествование о прошедших событиях. Иным историк не может быть.

Затем появляется систематик (историософ), автор концепций, объясняющих, а почему и как развивался мир. Эволюция сообществ – процесс нелинейный, и жестких причинно-следственных связей в нем, по правде говоря, не так много. Но в текстах прошлого всегда можно отыскать необходимые для концепции подтверждения. В истории царской России обязательно найдутся люди, недовольные царем; в истории СССР – недовольные Сталиным. Вот этих-то малоизвестных в свое время людей и выпячивают, ибо они что-то полезное «для концепции» сказали или сделали.

Исходя из этого, анализируя развитие истории как науки, даже нельзя говорить о фальсификации прошлого. Оно, прошлое, в каждый исторический момент такое, какого требует этот «момент». Признание же истории фальсификацией предполагает, что фальсификатору была известна «истинная история». А она никому не известна. То есть «фальсификация» обращена не в прошлое, а в будущее; историки новых поколений исправляют «заблуждения» своих предшественников.

До Петра трудами современных эпохе историографов сложились определенные представления о старине. В начале XVIII века они перестали соответствовать «моменту». Ведь очевидно, что исторические школы работали не только в России, и вот, именно при Петре, а тем паче после него, международные научные контакты потребовали некоторой взаимоувязки представлений.

При Екатерине II сложилась новая, достаточно целостная концепция, которую мы называем «екатерининской редакцией», чтобы отличать ее от «допетровской» и «предпетровской» редакций. Но уже к началу XIX века обнаружились нестыковки уже этой версии с западноевропейской историей, и работа пошла дальше.

Самое, на наш взгляд, важное, что на Руси, а прежде того в Европе, историографы скрывали источник своих национальных «историй», а именно – византийскую историю. А ее события, в силу того, что были они «общими», оказались встроенными в истории Руси, Англии и других стран, центром притяжения для которых была та своеобразная «империя знаний», Византия. Скрывалась также и вообще идеологическая зависимость этих земель от Царьграда: новые, «независимые» власти христианских государств Европы желали, во-первых, возвысить себя, а во-вторых, – откреститься от мусульманской Турции, создавшейся на территории бывшей метрополии.

Кооптация в русскую историю византийских событий аукнулась в конце ХХ века: появилась версия Г. В. Носовского о некоей Руси-Орде, всемирной Империи с центром в Москве, созданной рюриковичами и включавшей в себя всю Евразию. На деле же империя была византийской, с центром в Царьграде, а известное «монголо-татарское иго» на Руси было завоеванием, которое вели не дикие племена скотоводов-кочевников, а вполне государственные силы: армии восточной Византии (монголы), и крестоносные ордена Западной Европы (татары). Вдобавок многое из того, что сообщают о татарах Орды, есть апперцепция борьбы с кочевыми племенами Крыма, за которыми стояла Турция, от времен Василия III до Петра и даже Екатерины II.

Византийский исток ига скрыт, как и вся зависимость нашей истории от Царьграда, и эту ситуацию следует исправить.

МОСКОВИЯ И ЛИТВА