Зачем России Европа? - Избранные статьи

Можно, конечно, спорить, о чем именно свидельствовало это полубезумное фанфаронство самых влиятельных идеологов режима, о славе России или о ее ... болезни. Владимир Соловьев не сомневался. «Россия больна, -- писал он – и недуг наш нравственный». Я как ученик Соловьева не только разделяю его мнение,но и назвал эту болезнь в трилогии по имени: «наполеоновский комплекс России» (еще одно добавление к нашему терминологическому лексикону). Бесспорно, однако, что началось все это в николаевское тридцатилетие и началось именно потому, что Россия твердо тогда, казалось, восседала на сверхдержавном Олимпе. Но об этом придется подробнее.

НАПОЛЕОНОВСКИЙ КОМПЛЕКС

Речь тут, собственно, не о какой-то специально русской, но именно о европейской болезни (это еще раз подтверждает, что Екатерина была права и даже в болезнях своих оставалась Россия державой европейской). И вообще называю я ее так лишь потому, что самым ярким ее примером – и жертвой – была Франция.

Удивительно, право, как Наполеон, гениальный во многих отношениях человек, не понимал тщету своей кровавой перекройки Европы. Да, он стал хозяином континента. Но очевидно ведь было, что даже в лучшем для него случае развалится после его смерти вся эта гигантская постройка, как карточный домик. И к чему тогда его триумфы? Тем более, что заплатить за них пришлось страшно: целое поколение французской молодежи полегло на европейских и русских полях. Во имя чего? Что осталось от всей этой помпы,кроме безымянных могил неоплаканных солдат в чужих, далеких краях?

Еще удивительнее, однако, что тщета свердержавных триумфов Наполеона ровно ничему не научила его последователей, один за другим встававших в череду «за первое место среди царств вселенной», ни Николая I, ни Наполеона III, ни Вильгельма II, ни Гитлера, ни Сталина, ни даже Буша. Несмотря даже на то, что у вожделенной этой сверхдержавности постоянной прописки, как мы теперь знаем, нет, кочует, подобно древним номадам, из страны в страну.

Еще хуже, что комплекс этот имеет коварное свойство давать рецидивы. За первичной его фазой неминуемо следует вторая, едва ли не более жестокая. Я говорю о пронзительной национальной тоске по утраченной сверхдержавности. Именно она, эта страшная тоска, привела на место Наполеона I Наполеона III, на место Вильгельма II Гитлера, на место Николая I Сталина.

Если первичная фаза наполеоновского комплекса опирается на ПРАВО СИЛЬНОГО, то ключевое слово второй – РЕВАНШ. Иначе говоря, со страной, на долю которой выпало историческое несчастье побывать на сверхдержавном Олимпе (и неминуемо быть после этого разжалованной в рядовые) происходит, по сути, то же, что с человеком, потерявшим на войне, скажем, руку. Руки нет, а она все болит. Человек, конечно, осознает, что боль эта фантомная. Но разве становится она от этого менее мучительной? Потому и называю я эту вторичную, реваншистскую, фазу наполеоновского комплекса фантомной (еще один термин, который нам понадобится). Ее, эту фантомную фазу, переживали в СССР большевисткие вожди, а в эмиграции русские националисты.Переживали сменовеховцы, принявшие всерьез клятву Муссолини возродить империю Рима и ставившие фашизм в пример советской России. Переживали евразийцы, проектировавшие «континентальную и мессианскую империю» на просторах Евразии.Да зачем далеко ходить, ее и в наши дни переживают изборцы. Послушайте хоть А.Г. Дугина: «Евразийский проект нисколько не утратил своей силы и привлекательности. Его реализация зависит от нового поколения. К нему обращен евразийский призыв, ему вручен евразийский завет».

Но если жажда реванша не дает спать даже нашим современникам, то что говорить о трех славянофильских поколениях, отчаянно тосковавших по утраченной сверхдержавности после ее крушения в злосчастной Крымской войне, о поколениях, для которых реванш, собственно, и стал Русской идеей?

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

Эти термины важны потому, что именно на перекрестке двух фаз наполеоновского комплекса и обрело славянофильство, будущая идея-гегемон постниколаевской России, собственную внешнюю политику. До того политика эта была исключительно доменом идеологов режима. А для тех славянство было пустым звуком. Их Русская идея зиждилась на «третьеримской» избранности русского народа, а не на племенной солидарности. Как сказано было в циркуляре Министерства народного просвещения: «Оно [зарубежное cлавянство] не должно возбуждать в нас никакого сочувствия. Оно само по себе, а мы сами по себе. Мы без него устроили свое государство, а оно не успело ничего создать и теперь окончило свое историческое существование»