Зачем России Европа? - Избранные статьи

С точки зрения принципов внешней политики Николая это было логично. В конце концов зарубежные славяне были подданными других легитимных государей, и царь твердо стоял на страже их легитимности. В такой конструкции славянофилы были поистине пятой спицей в колеснице. Все изменилось после 1848 года, когда Европа справилась с революцией без его помощи (его пригласили лишь «подчистить хвосты» в Венгрии) и старая мечта сравняться с покойным братом рассыпалась прахом. И титулом Благословенного в России тоже не пахло. Одним словом, срочно требовалась переориентация внешней политики. И крутая.

Первым делом следовало пересмотреть концепцию Европы. Конечно, общепринятым в эпоху Николая было мнение, что Европа «гниет». Но в начале 1840-х большой шум наделала статья Степана Шевырева, соредактора Погодина в Москвитянине, явственно намекавшая, что Европа, похоже, уже и сгнила. Во всяком случае упрекал Шевырев петербургскую публику, что «не чует она в общении с Западом будущего трупа, которым он уже пахнет». И публика приняла упрек с восторгом: «Такой эффект произведен в высшем кругу, что чудо – писал соредактору Погодин. – Твоя “Европа” сводит с ума».

Трудно после этого представить себе степень разочарования публики, когда каких-нибудь полтора десятилетия спустя била Россию в Крыму «сгнивавшая» Европа. «Нас бьет не сила, --напишет тогда Хомяков – она у нас есть. И не храбрость, нам ее не искать, нас бьет и решительно бьет мысль и дух». И в ужасе воскликнет Погодин: «Не одна сила идет против нас, а дух, ум и воля, и какой дух, какой ум, какая воля!». Справедливость требует, однако, признать, что процесс пересмотра концепции Европы начался уже в ранние 1850-е.

Признано было тогда, что Европа хоть и гниет, но все еще сильна, чертовка. И один на один России ее не одолеть. Нужны союзники. Где их искать, однако? Вот тогда и вспомнили про зарубежных славян. И как ни странно, первым вспомнил о них тот же Погодин, который перестроился раньше всех. «Народы ненавидят Россию, -- писал он в неслыханно дерзких, по сути самиздатских, письмах царю, -- видят в ней главнейшее препятствие к их развитию и преуспеянию, злобствуют за ее вмешательство в их дела... Составился легион общего мнения против России». И словно этого мало, добавлял в следующем письме: «Вот результаты Вашей политики! Правительства нас предали, народы возненавидели, союзников у нас нет и предатели за всеми углами.Так скажите, хороша ли Ваша политика?».

Никто еще не раговаривал так с императором в запуганной им стране,где, по выражению А.В. Никитенко, «люди стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу друзей и родных». И все-таки, как писал впоследствии сам Погодин, «Государю угодно было выслушивать [мои письма] не только с благоволением, но и с благодарностью». Похоже на правду? Как ни парадоксально, похоже. И мы скоро увидим, что риск, на который шел Погодин, был не таким уже смертельным. Николаю отчаянно нужна была новая стратегия внешней политики. И Погодин оказался единственным в его окружении человеком (славянофилы не в счет, их царь презирал), который ее предложил.

Да, новая стратегия требовала решительного отказа от старой, контрреволюционной. Забудьте о революции, говорил Погодин, мы испугались ее напрасно. Забудьте и об уваровской триаде с ее туманной «народностью». Новая триада должна звучать недвусмысленно: ПРАВОСЛАВИЕ, САМОДЕРЖАВИЕ И СЛАВЯНСТВО! Потому что союзники наши – и единственные, и надежные, и могущественные – славяне. Их 10 миллионов в Турции и 20 миллионов в Австрии. Вычтем это количество из всей Европы и приложим к нашим 60 миллионам. Сколько останется у НИХ и сколько выйдет НАС? Мысль оставливается, дух захватывает.