Заговоры и покушения

Здание на улице Володарского, в котором Государственный еврейский театр Белоруссии пережил в довоенные годы яркий взлет, в огне войны было полуразрушено. К нашему возвращению из Новосибирска относительно восстановлена была только закулисная, служебная половина здания. В бывших гримуборных, костюмерных, бутафорских мы и обитали со своими семьями. Здесь же репетировали, здесь же разместили администрацию. А со спектаклями кочевали по фабричным клубам, и раз в неделю, по понедельникам, когда у купаловцев был выходной, играли на их сцене.

Мы на сцене настроение зала великолепно чувствовали. И были в этом настроении едины с публикой. Были благодарны ей за проявленную любовь к Мастеру. Ведь Михоэлс олицетворял авторитет того, что составляло смысл и нашей жизни. Поэтому проявление признательности ему воспринималось нами и как проявление признательности всему ев-. рейскому искусству, демонстрация поддержки, солидарности в складывавшейся уже и ощущавшейся нами напряженной ситуации вокруг.

То был в истории нашего театра последний праздничный день. Мы, конечно, этого не знали — что последний. Но что праздничный — было на лицах у всех моих товарищей. Большой актерской компанией повели Соломона Михайловича после спектакля ужинать в ресторан. А из ресторана, под полночь, «заевшись», отправились ко мне домой пить кофе — благо до нашего обиталища в отстроенной части театрального здания идти было недалеко.

Что всегда врезалось в память и осмысливается теперь иначе, чем в момент, когда увиделось, так это странная группа из четырех-пяти мужчин, пробежавшая, протопавшая тяжелыми сапогами компания. Между нами и спутниками образовался небольшой интервал. В этот интервал и рванули громыхавшие сапогами субъекты. Мы даже отпрянули, Михоэлс схватил меня за руку. Очень уж неприятные ассоциации вызвала экипировка пробежавших: все в сапогах, в одинаковых шляпах и одинакового силуэта плащах. Человек импульсивный, очень впечатлительный, Соломон Михайлович не сразу успокоился, не сразу пришел в прежнее состояние.

— Остроумием, благожелательным интересом к каждому, с кем знакомился, мудростью он покорил тогда в Минске многих. Помнится, в редакцию, где я работал, заглянул в те дни Борис Кудрявцев — тогда минчанин, купаловец, а позднее актер Московского театра на Малой Бронной…

— Этот театр, между прочим, размещается в стенах, которые помнят Михоэлса. В помещении бывшего Московского еврейского театра. Михоэлсовского театра!

— Так вот, Борис Константинович Кудрявцев, человек достаточно ироничный, не склонный к восторгам, помню, изменил обычному своему скепсису и с блестящими глазами рассказывал, каким обаятельным умницей показал себя Михоэлс, общаясь после просмотра «Константина Заслонова» с участниками спектакля.

— Он состоялся 10 января, просмотр «Константина Заслонова». Я на нем быть не смогла, но другие актеры нашего театра были. И один из них мне назавтра рассказал, что видел, как в антракте Голубов тепло встретился в фойе, даже обнялись они, с каким-то человеком, одетым в форму железнодорожника высокого ранга. Видел еще, как после короткого радушного разговора между ними железнодорожник написал что-то Голубову на программе спектакля. Наши мужчины полюбопытствовали, спросили у Голубова, кто это встреченный, и он ответил, что это приятель студенческих лет, с которым они давно, лет пятнадцать уже, не виделись.

Два дня спустя, когда страшное, чему предстояло случиться, случилось, я в гостиничном номере Михоэлса и Голубова среди оставшихся от них вещей увидела ту программку. Авторучкой на ней было написано: «Белорусская улица, дом на горке».

— Считаете, что это адрес, по которому Михоэлс и Голубов вышли из гостиницы «Беларусь» — теперь она называется «Свислочь» — в роковой вечер 12 января?

— Они приглашены были по тому адресу в гости на вечер 11-го. То есть на следующий после встречи Голубова в театре с приятелем. Должен был отмечаться день рождения то ли самого Голубовского товарища, то ли кого-то из его семьи. Он и взял с Голубова слово, что тот придет, притом непременно с Михоэлсом. Я не знала о данном им обещании, знала только, что вечером Михоэлс и он должны были знакомиться в оперном театре со спектаклем «Алеся». И я предложила Голубову после «Алеси» прийти ужинать к нам. Вместе с Михоэлсом. Мой муж, актер нашего театра М. М. Моин, позвонил уже об этом в гостиницу Соломону Михайловичу, и тот ответил, что с удовольствием еще раз посидел бы за бутылкой вина в нашем доме. Голубов же на мое предложение возразил: «Нет, нет, не получится. Нас будут ожидать. Я твердо заверил, что придем…»

Вечером я все-таки пошла в оперный с намерением увести Михоэлса после спектакля к себе. Соломон Михайлович, увидев меня, обрадовался, сказал, что я молодчина, а Голубов нахмурился, стал убеждать его, что им надо будет, освободившись, идти туда, куда обещано.