Замогильные записки Пикквикского клуба

— Влюблена! Какъ не такъ! Просто блажитъ, чортъ бы ее побралъ. Сколько ни гони ее, она все увивается здсь, какъ змя. Будь я запертъ въ патентованномъ браминскомъ сундук, она въ состояніи вытащить меня даже оттуда, Самми.

— Неужели! Что-жъ она такъ льнетъ?

— A вотъ поди ты, спрашивай ее, — отвчалъ м-ръ Уэллеръ старшій, разгребая съ особенной энергіей уголья въ камин. — Ужасное положеніе, другъ мой Самми! Я принужденъ сидть y себя дома, словно какъ въ безвыходной тюрьм. Лишь только мачеха твоя испустила духъ, одна старуха прислала мн окорокъ ветчины, другая горшокъ съ похлебкой, третья собственными руками приготовила мн кипятку съ ромашкой. Бда, да и только! И вдь вс он вдовицы, Самми, кром вотъ этой послдней, что принесла ромашку. Это — одинокая молодая леди пятидесяти трехъ лтъ.

Самуэль бросилъ, вмсто отвта, комическій взглядъ. Старый джентльменъ между тмъ, снова вооружившись кочергой, ударилъ со всего размаха по углямъ, какъ будто онъ собирался поразить ненавистную голову какой-нибудь вдовы.

— Я чувствую, Самми, что одно мое спасеніе — на козлахъ, — замтилъ старецъ.

— Это отчего?

— Да оттого, другъ мой, что кучеръ можетъ знакомиться съ тысячами женщинъ на разстояніи двадцати тысячъ миль и при всемъ томъ никто не иметъ права думать, что онъ намренъ жениться на которой-нибудь изъ нихъ.

— Да, тутъ есть частица правды, — замтилъ Самуэль.

— Если бы, примромъ сказать, старшина твой былъ кучеромъ или извощикомъ, думаешь-ли ты, что на суд присяжныхъ произнесли бы противъ него этотъ страшный приговоръ? Нтъ, другъ мой, плоха тутъ шутка съ нашимъ братомъ. Присяжные непремнно обвинили бы безсовстную вдову.

— Ты увренъ въ этомъ?

— Еще бы!

Съ этими словами м-ръ Уэллеръ набилъ новую трубку табаку и посл глубокомысленнаго молчанія продолжалъ свою рчь въ такомъ тон:

— И вотъ, другъ мой, чтобы не попасть въ просакъ и не потерять привилегій, присвоенныхъ моему званію, я хочу покинуть это мсто разъ навсегда, жить себ на ямскихъ дворахъ, въ своей собственной стихіи.

— Что-жъ станется съ этимъ заведеніемъ? — спросилъ Самуэль.

— Распродамъ все какъ есть и изъ вырученныхъ денегъ дв сотни фунтовъ положу на твое имя въ банкъ для приращенія законными процентами. Этого именно хотла твоя мачеха: она вспомнила о теб дня за три до смерти.

— Очень ей благодаренъ, — сказалъ Самуэль. — Двсти фунтовъ авось мн пригодятся на черный день.

— A остальную выручку также положу въ банкъ на собственное свое имя, — продолжалъ м-ръ Уэллеръ старшій;- и ужъ, разумется, какъ скоро протяну я ноги, другъ мой Самми, вс эти денежки, и съ процентами, перейдутъ въ твой собственный карманъ. Только ты не истрать ихъ за одинъ разъ, не промотай, сынъ мой, и пуще всего берегись, чтобы не поддедюлила тебя и съ этимъ наслдствомъ какая-нибудь вдовушка. Это главное: если спасешься отъ вдовы, можно будетъ надяться, что изъ тебя выйдетъ хорошій человкъ.

Этотъ спасительный совтъ, казалось, облегчилъ тяжкое бремя на душ м-ра Уэллера, и онъ принялся за свою трубку съ просіявшимъ лицомъ.

— Кто-то стучится въ дверь, — сказалъ Самуэль.

— A пусть себ стучится, — отвчалъ отецъ.

Оба замолчали. Стукъ между тмъ повторился и не умолкалъ въ продолженіе трехъ или четырехъ минутъ.

— Отчегожъ ты не хочешь впустить? — спросилъ Самуэль.

— Тсс, тсс! — отвчалъ отецъ, боязливо мигая на своего сына. — Не обращай вниманія, Самми: это, должно быть, опять какая-нибудь вдова.

Отчаявшись, наконецъ, получить отвтъ на многократно повторенный стукъ, невидимый поститель, посл кратковременной паузы, пріотворилъ дверь и заглянулъ. То была не женская фигура. Между дверью и косякомъ выставились длинные черные локоны и жирное красное лицо достопочтеннаго м-ра Стиджинса. Трубка м-ра Уэллера выпала изъ рукъ.

Отверстіе между косякомъ и дверью постепенно становилось шире и шире. Наконецъ, достопочтенный джентльменъ осторожно перешагнулъ черезъ порогъ и тщательно заперъ за собою дверь. Сдлавъ необходимое обращеніе къ Самуэлю и поднявъ къ потолку свои руки и глаза въ ознаменованіе неизреченной скорби по поводу рокового бдствія, разразившагося надъ фамиліей, м-ръ Стиджинсъ придвинулъ къ камину кресло съ высокой спинкой, слъ, вздохнулъ, вынулъ изъ кармана срый шелковый платокъ и приставилъ его къ своимъ заплывшимъ глазамъ.

Пока совершалась эта церемонія, м-ръ Уэллеръ старшій оставался неподвижнымъ, будто прикованный къ своему мсту: онъ смотрлъ во вс глаза, об руки его лежали на колняхъ, и вся его физіономія выражала необъятную степень изумленія, близкаго къ остолбеннію. Самуэль сидлъ безмолвно насупротивъ отца и, казалось, ожидалъ съ нетерпливымъ любопытствомъ, чмъ кончится эта сцена.

Нсколько минутъ м-ръ Стиджинсъ держалъ срый платокъ передъ своими глазами, вздыхалъ, всхлипывалъ, стоналъ; преодолвъ, наконецъ, душевное волненіе, онъ положилъ платокъ въ карманъ и застегнулся на вс пуговицы. Затмъ онъ помшалъ огонь, потеръ руки и обратилъ свой взоръ на Самуэля.

— О, другъ мой, юный другъ! — сказалъ м-ръ Стиджинсъ, прерывая молчаніе весьма слабымъ и низкимъ голосомъ. — Что можетъ быть ужасне этой поистин невозвратимой потери?