Замурованные. Хроники Кремлёвского централа

С трудом утрамбовав тюки и пакеты в дальний, глухой и тесный бокс, я еле протискиваюсь в дверной проем. Левую ногу подпирает большой куль со склада, набитый конвертами с газетами и письмами. На каждом из них жирным фломастером нарисована резолюция оперчасти «Без права выдачи».

«Что-то новенькое, но этим мы уже где-то кашляли, — разглагольствую я про себя, ковыряясь в пакете. — Без права выдачи… без права выдачи… Верной дорогой идем, товарищи». Что ж, посмотрим на запрещенную корреспонденцию. Ага, газета «Русский вестник», выпусков двадцать, распечатка выступления Суркова, статья Солженицына о февральской революции в «Российской газете», распечатки передач «Эха Москвы»: Доренко, Латынина, Бунтман… номера «Русского журнала», распечатки с «Компромат.ру», «АПН.ру», двухтомник стихов читинского поэта Михаила Вешнякова… Это даже не тридцать седьмой Сталина, это «1984-й» Оруэлла… Большой брат, запрет на информацию, на историю, искусство, поэзию.

Сдавленный грузом и зелеными стенами, в слепом аварийном освещении, долго перебираю запрещенную на «девятке» корреспонденцию «без права вручения!». Даже томик травоядных рифм «без права». Б-р-р-р, да это же просто ночной кошмар студента, обожравшегося перед сном антиутопиями… Но если мне не изменяла память, даже герои Оруэлла подравнивались психотропными колесами. А у меня и уголь активированный перевелся.

Когда заехал на «девятку», чуть ли не первое письмо получил от Оксаны, она училась на три курса младше меня, но как-то сразу влилась в нашу компанию. После университета потерял Оксану из виду, и вдруг такой сюрприз, письмо, полное искренних переживаний и слов поддержки. Где-то в январе 2007-го, получив от нее второе по счету письмо, я сразу и добросовестно написал ответ, обременив Оксану просьбой присылать интернет-аналитику, благо, девочка училась в аспирантуре и трудилась в рекламе. Больше писем от Оксаны я не получал, конечно, грешил на нее, но грешил без обиды, понимающе. Забвение — хроническая болезнь всякого арестанта, с которой быстро смиряешься. Писать вдогонку письма типа «почему молчишь?» не позволяла гордость, и вот сейчас я держал в руках три толстых письма, где в графе «отправитель» каллиграфически выведено «Оксана», а рядом — жирно-корявое «Без права вручения». Внутри — блестящая информационная подборка по моему делу и недоумение безответной тишиной…

Уже давно ныла раздражающе спина, ход времени терялся, стена из зеленой превращалась в желтую, просачиваясь ядовитыми пятнами в голову. В ушах гудело как после мощного удара. Гул нарастал, пятно расползалось. Я то и дело колотил в тормоза, но, кроме сверлящего виски гула, ничего не слышал, не слышали и меня, продол оставался пуст. Позвоночная боль обездвижения очень скоро превратилась в жжение. Мышцы, кости, нервы стали вдруг непосильным бременем, которое до кровавой хрипоты, до смертельного изнеможения сдавливало душу. Пятно! Чертово желтое пятно, оно повсюду, словно отражение литературного бреда из чеховского «Спать хочется». Оказывается, это была не наркологическая фантазия Антона Павловича, одуревшего от марафета в своей Ялте. Это желтое пятно нельзя выдумать, как нельзя придумать и ту ненависть, поразившую крестьянскую девочку, задушившую младенца.

Часть третьяШестой «Спец»

…Лязгнули двери, я, словно штакетина, вывалился наружу. Затекшие ноги отказываются стоять. За решеткой темно, свет на продоле переведен в ночной режим.

— Майор, сколько времени? — как оглушенный, я растерянно озирался, пытаясь сориентироваться.

— Час, — бросил майор. — Бери вещи, пошли.

«Час ночи, час! Значит, в стакане я просидел не меньше девяти часов», — подсчитывая, я на полусогнутых стаскиваю по лестнице баулы. На улице возле подъезда меня поджидает буханка с двумя глухими клетками, возле которой принимаюсь грузить скарб, снова и снова возвращаясь на шестой этаж. В последнюю ходку притормаживаю возле нашей 610-й. Тишина. Могли раскидать хату.

Окончательно спустившись вниз, я тут же закрыт в воронок. Прислушиваюсь к внешним движениям. Тем временем менты приземляют второго пассажира. Его закрывают в соседний стакан. Поехали.

— С какой хаты? — стучу в железо.

— 607-й. А ты?

— Десятая. Так ты с Шафраем сидишь? Как звать?

— Максим Остапченко.

— Я Миронов Иван. Куда едешь — знаешь?

— Не-а.

— Давно сидишь?

— Семь месяцев.

— С делом уже знакомишься?

— Какое там. Следак за все время один раз появился.

Воронок резко останавливается, немного сдает назад и глохнет. Тут же щелкают замки. Максима выводят первым. Дворик, где мы остановились, путается в клетчатых стенах. В полутьме возникает вертухай с целлофановым лицом и баландер в черной робе с визиткой на нагрудном кармане. Помогает перетащить вещи в грязный предбанник, уложенный кафелем, словно в поликлинике разделенный приемной стойкой, только вместо стекла стойку украшает толстая решетка. За стойкой наш майор и незнакомый старлей с выключенным взглядом.

— Фамилия, имя, отчество, год, место рождения, обвиняетесь по каким статьям?

— Куда приехали-то, старшой? — заполняю я возникшую паузу.