Замурованные. Хроники Кремлёвского централа

Френкель — педант и рационализатор до противного. При заказе очередного ларька каждый перечень продуктов он тщательно переписывает вместе с ценами, со всякой исходящей и входящей бумаги обязательно снимает рукописную копию — поэтому каждый день пребывания Френкеля в тюрьме отмечен кипой бумаг. Здравый смысл Алексей доводит до безумия, и так во всем. Леша, например, не может просто съесть овощной салат. Он обязательно разделит свою порцию на три части: первую употребит с растительным маслом, вторую — со сметаной, третью — с майонезом…

Прекрасно понимая, что наша хата по оперскому определению без суки не может обойтись, грешим с Френкелем на Сашу. Кандидатура вполне подходящая, тем более если не мы, то кто же? Исходя из этого, Леша избрал очень интересную политику по отношению к соседу. Он начинает «гнать дуру» раздражающе навязчиво и потрясающе естественно, так что казалось, вот оно — его настоящее «я» — взрослого придурковатого ребенка. Во время еды может по нескольку раз, тупо, но искренне улыбаясь, доставать Сашу вопросом: «А есть такое животное — Ефимус обжиратус?» Может часами насвистывать себе под нос «Ляля-ля, жу-жу-жу, волосатого рожу» или декламировать стихи:

«Сегодня праздник у ребят,ликует пионерия,сегодня в гости к нам пришелЛаврентий Палыч Берия…»

Все споры, в которые Саша пытается затащить банкира, пресекаются размеренной фразой последнего:

«Как говорит моя мама — на вкус и цвет товарищей нет».

Каждый раз, обнаруживая в собеседнике полудурка, Золин покорно отступает, сосредотачиваясь на картинках, сканвордах и каллиграфических письмах жене. А Френкель, поправляя очки, снова обращается к жалобам, ходатайствам и заявлениям. Но двадцать четвертого сентября Золина из хаты забрали. По его отбытии Леша тут же избавился от умственной инвалидности — удивлять стало некого.

Раз в два дня играем в шахматы. До знакомства с Френкелем я знал только, как ходят фигуры, ну и некоторые правила. С десяток первых партий, сыгранных с банкиром, заканчивались очень быстро и неожиданно, даже с учетом того, что каждый ход Френкель мог обдумывать минут по двадцать. Дальнейшие матчи уже не напоминали поддавки, хотя и заканчивались неизменной победой Френкеля. В среднем наши партии длились по два-три часа с обязательной записью ходов и последующим разбором полетов. Спустя две недели прогресс налицо — на десять партий в среднем приходится одна ничья и две моих победы.

Каждый день ждем замену Золину, но проходит день, другой, третий — шконка оставалась свободной.

Бабье лето отбрасывает сквозь решку бронзовые блики, воздух пьянит приятным бархатным холодком запотевшей стопки. Френкель целыми днями пропадает в судах и на ознакомке. Одиночество умиротворяет, запуская мысли лишь в книги, вырывавшие сознание из тюремных стен. «История Флоренции» Макиавелли, «Критика чистого разума» Канта, «Фауст» Гёте, биография Дзержинского, «Рассказы» Аверченко, «Талейран» Тарле… Читаю много, читаю жадно, наверстывая годы университетского безделья.

И все бы хорошо, если бы не маленькие дворики, в которые нас продолжают водить мстительные цирики из-за мелочного сутяжничества банкира.

Как-то во время прогулки у углу у тормозов я затеял бой с тенью: удары в воздух на резких выдохах. В другом конце загончика разминался Френкель. Через пару минут в шнифте показался глаз и раздался неразборчивый голос продольного. Но громыхала музыка и ничего, кроме нее, не было слышно.

— Чего тебе, старшой? — кивнул я в сторону тормозов, оттуда в ответ снова раздалось неразборчивое мычание.

— Не слышу тебя, — проорал я. — Открой кормушку и скажи.

Глазок закрылся. Продольный подтянул офицера с ключами, который отворил кормушку. В ней появилась голова цирика.

— Не дыши так громко или отойди от двери, — прокричал вертухай, неловко улыбаясь.

— А то даже на продоле слышно.

Ага, значит, именно в этом углу вмонтирован направленный микрофон. Однако тщательное изучение стены и решетки результата не дало. Игра в шпиономанию выглядела увлекательно. Вернувшись в хату, я наглухо запечатал наиболее подходящую под закладку аппаратуры розетку газетными пробками. Расчет был прост: если в розетку вмонтирован микрофон, значит, не сегодня-завтра придут техники. Но пришли не техники, на следующее утро нашу хату просто раскидали.

С Френкелем мы просидели два месяца. Дружно и весело, спокойно и интеллигентно. Пожалуй, ни в ком еще до этого я не встречал столько упорства и, что самое главное, оптимистического отношения к сложившейся ситуации. Ефимыч, наверное — единственный на моей памяти зэка, который сумел превратить арестантскую долю в увлекательную для себя прогулку.

Из хаты меня вывели первого. Недолгая дорога на новый адрес — по тому же этажу метров двадцать лязгнули запоры 507-й, и я зашел в камеру, рассчитанную на восемь человек. Три пустых шконки раздражали взгляд холодной железной клеткой.