Замурованные. Хроники Кремлёвского централа

Стаканник мой закурил, тактично стараясь дымить в сторону воздухозаборника. Каменный мешок наполнился никотиновой вонью — запахом тюрьмы.

О застенках, даже находясь в них, можно порой забыть. Хотя помимо духовного — основного восприятия действительности, — у нас остается еще зрение, расцарапывающее сердце мертвым ворсом решеток, но небо в клетку не такое уж и страшное зрелище. Строгостью линий, жесткостью и холодной лаконичностью оно похоже на немецкий язык и вполне поглощается привычкой. Иногда в этой какофонии металла и скупых отблесках порабощенного солнца слышатся вагнеровские отголоски «ковки меча Зигфрида». Но стоит рядом с тобой в камере задымить сигарете, и тотчас душу глушит кандальный звон собственных цепей.

Хотите знать, как пахнет тюрьма? Нет ничего проще. Зайдите в парилку, влажную, не остывшую, и скурите там пачку сигарет. Баня приобретет классический запах общей хаты.

Меня повели в зал. Длинные коридоры подвалов, узкая крутая лестница, прострелом резкой боли разламывающая колени — вышли из-под земли в уровень тротуара.

В огромном окне Мосгорсуда жила-дышала воля: стоянка машин, пестрая, как детская площадка, снующие сгорбленные граждане с обезличенными лицами, не ведающие счастья незастегнутых за спиной рук.

Зал ослепил блеском дневного света, благородно играющего на мореном дубе судейского пьедестала. Вскоре появился и сам хозяин деревянного трона под двуглавой курицей. Лет ему под шестой десяток, не до конца засаженная лысина, похожая на псиный лишай, и закрашенная седина с явным перебором «натурального блеска и яркости». Из-под черного застиранного балахона торчат уголки рукавов рубашки зелено-лилового перелива с яркими в пятак кляксами золотых запонок.

Господин Откин, так зовут эту подкрашенную фемиду, оказался на редкость въедливым, дотошным и вникающим. Он внимательно ковыряется в бумажках, журит сине-белое пятно — все, что оставила от прокурорши моя порожденная тюрьмой близорукость, задает сторонам вопросы, создавая иллюзию непредвзятости.

— Зачем вам понадобился пистолет? — спрашивает Откин, разбирая протоколы обыска.

— Это не пистолет, это бесствольное травматическое оружие «Оса» с имеющимся на него разрешением.

— Понятно, — мудро изрекает Откин.

Помимо депутатских писем и поручительств, защита просит приобщить к делу свежий номер «Русского журнала» с моей статьей и портретом первого космонавта на обложке.

— А ведь я знаком был с Юрой, — задушевно делится судья с залом.

— С каким Юрой? — переспрашиваю его из аквариума.

— Ну, с Гагариным же! — возмущается недогадливостью заключенного Откин.

Далее следует пятиминутный экспромт в духе «Как ты, брат Пушкин? — Да так как-то все!».

— В каком размере вы готовы предоставить залог? — резко обрывает свои воспоминания брат Гагарина.

— На усмотрение суда! — не раздумывая выпаливаю я. За шестнадцать месяцев этот вопрос мне задан впервые.

— Нет, скажите конкретно, сколько вы готовы внести? — в словах судьи звучат какие-то новые, спасительные нотки. На издевательство не похоже, было бы слишком грубо, бессовестно и бесчеловечно.

— Ну, миллион, — прикидываю я возможности родных, друзей и знакомых, все больше проникаясь интересом к происходящему.

— Хорошо! — обрадовался судья, сделав нужную пометку. — Решение суда будет оглашено в понедельник в тринадцать часов.

Откин раскланялся, поправил свою рукотворную шевелюру и исчез за дверью судейской комнаты.

И снова из буйства стекла и света меня отправили в бетонную преисподнюю.

— Старшой, посади к Шафраю, — прошу конвойного на подходе к стаканам.

— Не положено. Их там двое, — бурчит сержант.

— На положено, сам знаешь, что наложено. Сажай! По ходу разберемся!

— Ну, если только пока второго из зала не подняли, — вслух размышляет мусорок и вместо пятого бокса ведет в тринадцатый.

Мои ожидания меня не обманули. Боря ехал в бизнес-классе. Цементный пол тщательно застелен газетами и устлан куртками, деревянный приступок в роли туалетного столика, на котором красуется несколько фотографий (жены-дети), пара бутылок с водой, большой контейнер с бутербродами и два телефона. На фоне этой тюремной роскоши развалился Боря, дробя орешки своими керамическими зубами.

— Ваня, заходи! — гостеприимно суетится Шафрай. — Скидай тапки, падай прямо на пол.

— Самуилыч, ты нигде не потеряешься, — не могу оторвать глаз от телефонов.

— Пока я с тобой и у тебя есть деньги, мы не пропадем, — смеется Шафрай и, сделав театральную паузу, заговорщически: — Бухнуть хочешь?

— Я подумаю.

— Все нормально, старшой! Пока ничего не надо, — машет Боря рукой менту, закрывающему за мной калитку.

— Что есть выпить? — Шафрай меня заинтриговал.

— А что скажем, то и принесут. Здесь все схвачено-перехвачено. Главное, особо не наглеть, как-никак сидим.

— Как со связью? — разглядываю я незнакомые модели трубок.

— Ах, да! — спохватывается Боря. — Все ровно! Звони сколько хочешь!

— Откуда такая красота?

— Босяцкий подгон с последних грабежей, — зубоскалит Шафрай.

— Здесь-то с кем сидишь?

— Классный такой парень, стремяга, смотрящий за корпусом на Бутырке — Саша Чех.

— Чечен, что ли?