Записки археографа

Вопрос о непосредственном воздействии публицистики, изданной Н. И. Новиковым, на рукописную традицию народных масс России эпохи позднего феодализма до сих пор не был предметом специального исследования историков и филологов. Вместе с тем имеются факты, свидетельствующие о бытовании изданий Н. И. Новикова в собраниях Урала XVIII в. Прекрасная подборка изданий типографии Московского университета была у заводского служителя П. Михайлова[741], находились они и в библиотеке Выйского училища на Нижнетагильских заводах конца XVIII – первой половины XIX в.[742] В. И. Малышев отмечал, что издания Н. И. Новикова встречались и у усть-цилемских крестьян[743].

По нашему мнению, Разговор может служить свидетельством определённого воздействия публицистики Н. И. Новикова и близких ему людей на развитие рукописной традиции на рубеже XVIII-XIX вв. Условиями, способствовавшими усвоению некоторых идей Н. И. Новикова и его сподвижников в иной социальной среде, были присущие изданиям Н. И. Новикова сострадание к трудящимся, стремление к улучшению существовавшего строя.

«Теологическое мировоззрение», мистицизм, характерные для масонских журналов Н. И. Новикова, создавали возможность усвоения отдельных положений этих публикаций в общественном сознании другой социальной среды, в данном случае – трудящихся Урала эпохи позднего феодализма.

Вместе с тем, необходимо указать и на глубокое отличие между позицией автора Разговора и взглядами Н. И. Новикова. Автор Разговора, отрицая по существу необходимость науки, выступает, пользуясь словами одной статьи из новиковского журнала, как «покровители и защитники необделанной грубости»[744]. Н. И. Новиков – сторонник науки, сочетающей знание и нравственность. Плох лишь тот учёный, «…ежели он при учености своей имеет злое сердце». Такой «…есть сущий невежда, вредной самому себе, ближнему и целому обществу».

Изучение идейного содержания и мировоззренческих представлений, присущих Разговору, и текстологии этого памятника позволяет проследить его место в рукописной традиции. Прежде всего, следует указать, что в списках первой редакции, наиболее полно сохранившей черты архетипа, отсутствуют какие-либо черты, свидетельствующие о его старообрядческом происхождении. Вместе с тем использование традиционного для фольклорного сознания противопоставления мудрого юноши и посрамлённого книгочея, а также наличие в памятнике своеобразно отразившихся элементов социальной критики, неприятие ценностей официальной идеологии, позволяют считать, что памятник возник в демократической среде. Этой средой, которой были доступны издания Н. И. Новикова, могли быть служители горных заводов. Не исключено, что создателями Разговора могли быть представители низшего духовенства.

В пользу предположения об уральском происхождении может служить то, что невьянский список памятника полнее всего сохранил идейно-художественную специфику памятника. Актуальные для современников, людей конца XVIII – начала XIX в., темы: опровержение мысли, что лучшее правление – философа, славнейшая добродетель – военная храбрость, труднейшее управление – управление «худым народом» и позаимствованное из арсенала эрудитов рассуждение о том, что богатейший человек – Крез, – были выпущены во всех более поздних списках. Эти статьи утратили свою актуальность в связи с изменениями общественно-политической мысли России первой половины XIX в. На первый план в нём выходит его фольклорная основа, вопросно-ответная форма, присущая многим популярным и традиционным для народной культуры памятникам. Сочинение, содержавшее элементы критики официальной идеологии, превращается в развлекательное и поучительное чтение. Любопытно отметить, что в тюменском списке второй редакции зафиксировано переходное состояние в истории текста, подготовившего в дальнейшем, во второй редакции Разговора, утрату первоначального текста и структуры памятника. Составитель сборника, переписав Разговор, поставил в конце значки-запятые, а следом за ними написал: «Еще загатька». В этом видно отношение составителя и среды, где бытовал сборник, к содержанию Разговора. В связи с этим становится понятным и появление третьей редакции, где Разговор оказался объединённым с Беседой трёх святителей.

Укажем также, что не старообрядческий по происхождению памятник – Разговор между книжником и мальчиком – сохранился в XIX и начале XX в. в рукописной традиции старообрядчества и отразил идейную борьбу своего времени.