Записки бизнесюка

Дно разъедает и разлагает человека. Даже поверхностное знакомство с его нравами испортило мой характер: я перестал подавать нищим. Совсем. Мало того, я не стесняюсь сдавать приставал, стреляющих у метро мелочь и сигареты, в полицию. Глаз-то намётан: раз взглянув на попрошайку, я могу сказать, к какой когорте жителей дна он принадлежит. С просьбами о милостыне я сталкиваюсь чуть ли не ежедневно, но за последние 10 лет не видел ни одного просителя, кому можно было бы подать, ощущая, что творишь добро, а не кормишь бездельника. Как сказал классик, М. А. Булгаков: «Разруха не в клозетах, а в головах». На дне живут те, у кого разруха в головах дошла до стадии саморазрушения. Люди без стержня, смысла и опоры. У них опора в бутылке, а она жидкая; не устоишь. Тот, кто хочет вылезти со дна, должен в первую очередь найти, обрести стержень. В его помрачённом мозгу должно что-то щёлкнуть. Но как изменить мысли взрослых людей? Стыдить-убеждать-увещевать? Да плевать они хотели на всё это! Поэтому в реальности сумевшие подняться со дна сродни чуду. Тем не менее, чудеса случаются.

Помню, в далёком 2000 году приехали мы на дачу. Смотрю: замок вывернут; дверь приоткрыта. Грабанули. Открываю дверь — а там пьяный бомж-воришка на полу спит. Вломился в дом, съел и выпил, что в холодильнике стояло, пошёл обратно, да не дошёл; разморило. Хватаю его за шкирку, поднимаю пинком. Мужичок очнулся, видит: попал. Но особо не испугался; опытный. В (тогда) милицию не охота; там, как минимум, изобьют. И стал он выворачиваться, причём как физически, так и словесно. Речевой понос имел цель вполне определённую: ему надо меня разжалобить или отвлечь. Глядишь, хватку ослаблю; он и выскользнет. Вот он извивается и тараторит:

— Ну да, я ворую, да. Бомж я, не видишь, что ли? Ну, ворую, да. А кто не ворует? Не, хозяин, ты мне скажи: кто сейчас не ворует? Ну, кто не ворует? Да много ли я у тебя украл-то? Вон, правительство сколько ворует! Вагонами и эшелонами, да. А я что, я бомж. Я выпил немного и закусил, ну да. Слышь, хозяин, отпусти, а? Я к тебе больше не полезу, и другим бомжам скажу, чтобы не лазили: тут хозяин хороший, да. Ну, отпусти, а? Чё ты? Отпус-ти-и-и-и! Ну чё ты меня держишь, да? Нашёл тоже вора! Ну да, я ворую. А кто сейчас не ворует? Все! Все воруют! Ведь все воруют, хозяи-и-ин…

Тут я разозлился; бомжа встряхнул. Развернул лицом к детской коляске, где мирно спала моя малолетняя дочь. И сказал:

— Говоришь, все воруют? Гляди-ка, а она ведь не ворует! Неправ ты, скотина!

Бомж прекратил трепыхаться. Замолчал. В его лице что-то дрогнуло. Красное от натуги, оно вдруг посерело. Он обмяк, будто из него выпустили воздух. А потом рухнул на колени и, обливаясь слезами, буквально завыл на одной ноте:

— Прости-и-и-и-и….

Выглядело это крайне жутко. От неожиданности я отпустил его. А он не бежит: стоит на коленях, плачет и воет, как зверь. И что мне с ним делать? Я не специалист по истерикам и не психиатр; сам испугался. Еле уговорил его, что, мол, простил, только иди отсюда; не пугай ребёнка. Он уплёлся, всхлипывая. Через два дня пришёл: тихий, суровый и трезвый. «Не надо ли чего по хозяйству помочь»? Я подумал: «Вот наглец! Обокрал, так ещё и заработать на мне хочет»! Прогнал его. На другой день он снова пришёл. Не только трезвый, но и чистый; отстирался где-то. Стоит и молчит. Три дня ходил: придёт, встанет и молчит. А глаза, как у побитой собаки. Потом уходит, даже если я не гоню, а просто не замечаю. На четвёртый день я не выдержал:

— Что ты всё ходишь?! Нет денег! И работы нет! Иди отсюда!!!

— Денег не надо, — спокойно ответил бомж, — дозволь грех искупить, хозяин.

— Что ты несёшь? Какой ещё грех?

— Я тебе дверь сломал. Я тебя обокрал. Грех. Дозволь искупить. Три дня работать буду. Денег не надо. Еды не надо.

— А, чёрт с тобой, псих ненормальный! Работай!

И работал. Как обещал, бесплатно. Из еды брал только хлеб, и то не сразу. Водой запьёт, и пашет. Молча. Три дня отработал, потом исчез. А через два месяца пришло мне письмо без обратного адреса, отправленное с почтамта Барнаула. Две строчки: «Спасибо, хозяин. Прав ты: не все воруют. Вот и я решил человеком стать. Вернулся в родные края. Не ищи. И не поминай лихом».

Я так и не узнал его имя.

Зато весёлый татарин Кабир (имя изменено) про себя рассказывал охотно. Спасла его любовь. Бежала морозным зимним вечером на Трёх вокзалах женщина на последнюю электричку и споткнулась об валяющегося в сугробе бомжа. Тот замерзал уже. Дрогнуло бабье сердце. Схватила она его в охапку, благо, худой, как щепка, в вагон затолкала, да и привезла к себе домой, в Мытищи. Там плюнула в душу: спиртом растёрла, а принять внутрь, когда он заворочался, не дала. Надо сказать, что с женской точки зрения поступок, конечно, рискованный, но, может быть, и верный. В отмытом виде Кабир оказался седым красавцем. Эдакий заволжский степной ястреб: сухой, прокалённый, с пронзительным взором. Он смог осчастливить 30-летнюю разведёнку, работающую в женском коллективе и потому не имевшую особых шансов на мужское внимание.