Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

Удивлялись тогда только тому, что все «враги народа» дружно признаются в своих злодеяниях. По этому поводу я слышала такую версию: будто бы в Колонном зале на скамье подсудимых сидели ряженые. Возможно, чтобы опровергнуть этот слух, на одно из судебных заседаний допустили Эренбурга, который учился вместе с Бухариным в одной гимназии. Да и потом, когда Бухарин стал видным политиком, он поддерживал с Эренбургом хорошие отношения.

Побывав на одном из заседаний суда, Эренбург сказал: «Да, это был он. Но он был на себя не похож». То есть сказал, мне кажется, больше, чем можно было ожидать в годы Большого террора.

Но в ту пору мы, пожалуй, чаще обсуждали не странное поведение подсудимых, а книгу Лиона Фейхтвангера – очень популярного в СССР немецкого писателя-антифашиста, которого тоже допустили на судебное заседание. Книга называлась «Москва, 1937». Мы, помнится, чуть ли не упрекали Фейхтвангера за то, что он ничего особенного в процессе не узрел… Подразумевалось, видимо, что буржуазный писатель мог возмутиться и сказать во всеуслышание, какой ужас в СССР творится. Мол, что ему было терять!

Сейчас понимаю: еврей и антифашист Фейхтвангер уже имел врага Гитлера, захватившего власть у него на родине. И, возможно, счел, что ему незачем влезать в чужой спор хороших ленинцев с плохими сталинцами. Ведь в глазах Фейхтвангера процесс мог выглядеть именно так.

Сейчас, уже в XXI веке, кое-кто вспоминает, что один из подсудимых признавался, будто бы он встретился за границей в 1928 или в 1929 году с посланцем Троцкого в отеле, кажется, «Бристоль». И сразу же в иностранной печати появилась заметка о том, что «Бристоль» не существует не то с 1920-го, не то с 1921 года.

И я об этом факте смутно вспоминаю. История с «Бристолем» была известна. Но опять же, в том море лжи, которое представляло собой сталинское правосудие и в частности сталинские показательные процессы, ложь об уже несуществующем отеле «Бристоль» – всего лишь мелкий штрих…

Самой громкой, если можно так выразиться о смерти, смертью была смерть Максима Горького в июне 1936 года – самой громкой и самой публичной.

Горький умирал от воспаления легких, отягощало его болезнь то, что он уже смолоду страдал туберкулезом и что его легкие были разрушены этим недугом.

Семнадцать известнейших в России медиков старались облегчить уход Горького из жизни.

При Горьком неотлучно находились и все его близкие: Екатерина Пешкова, первая жена писателя, мать его сына, с которой он всегда сохранял самые дружеские отношения, и последняя фактическая его жена Мария Будберг. Единственная женщина, которую Горький, согласно утверждениям современников, по-настоящему любил. Рядом с Горьким была и жена его сына Тимоша, непременный член горьковской большой семьи; и ее две дочурки, любимые внучки Горького. Ну и конечно, за умирающим ухаживала преданная медсестра Липа – простая женщина, с которой у любвеобильного патриарха, если верить намекам, были и амурные дела.

Я не говорю уже о том, что с Горьким до последнего часа был и его многолетний секретарь П. П. Крючков. И он тоже вроде бы стал членом горьковского семейства. А где-то в недрах роскошного особняка Рябушинского, самого известного российского богача, в который Сталин поселил Горького, болтался и Ягода – тогдашний глава НКВД.

Все эти сведения я почерпнула из отличной книги Павла Басинского «Страсти по Максиму».

Из этой книги я также узнала, что к лежащему на смертном одре Горькому дважды приходил Сталин в сопровождении Молотова и Ворошилова, чтобы покалякать с ним о том о сем.

Я так непочтительно пишу «покалякать» потому, что темы двух бесед Сталина с умирающим Горьким выглядели чрезвычайно странно. Даже смехотворно.

В первый раз Сталин с Молотовым и Ворошиловым пришли к писателю, когда он уже, можно сказать, простился с жизнью, но ему, узнав о сталинском приходе, ввели ударную дозу камфоры. И он ожил. Ожил настолько, что побеседовал с гостями о… французской литературе и о женщинах-писательницах. После чего гости выпили, кажется, по бокалу шампанского и удалились. Но в два часа ночи захотели опять навестить умирающего. Однако врачи якобы запретили его тревожить.

Визит повторился спустя двое суток. На сей раз врачи будто бы ограничили разговор Сталина с Горьким до десяти минут. За эти десять минут писатель и вождь успели обсудить… книгу Шторма о восстании Болотникова в XVII веке, а также положение крестьян во Франции…

Ну в каком страшном сне могло привидеться такое? Такие разговоры?

Неужели перед смертью Горького не обуревали мысли, ну если не о вечности, о боге и о его, горьковской, грешной душе, то хоть о близких он должен был побеспокоиться – или о судьбе своего литературного наследства.

Добавлю к этому уже от себя, что Горький умирал в Москве как раз в то время, когда началась эпоха Большого террора и неотъемлемые от этой эпохи знаменитые Московские процессы. Фигуранты Первого так называемого показательного процесса уже сидели на Лубянке с петлей на шее. А главными фигурантами были Зиновьев и Каменев.