Записки русского солдата

Этот нудный, мелкий дождь так и продолжал идти. Весь, до нитки промокший, я попросился на ночлег у пожилой женщины. Она охотно пригласила в дом. Семья состояла из трёх человек. Вот эта женщина, её сноха, лет тридцати и девочка лет семи-восьми. Дом большой, хороший, семья зажиточная: корова, телёнок, овцы, свинья, домашняя птица. Одним словом, всё, как полагается. Хозяин, сын пожилой женщины, муж молодой, в армии. Меня как дорогого гостя, покормили ужином, сделали постель. Одним словом, ночевал, как дома. Наутро покормили завтраком. Я поблагодарил хозяйку, стал собираться в поход. Хозяйка говорит мне: «Куда ты в такую погоду пойдёшь? Ложись-ко, да отдохни ещё. А я вот нагрею воды, да помойся. Бельё я тебе дам свежее, а это, что на тебе, пожарим, да постираем. А идти ещё успеется». Подумал я, подумал, да и вправду, когда я мылся, уже забыл. И бельё не менял давно. И вошки беспокоят, раздеваться тоже редко приходилось. Бабка больно уж приветливая, да весёлая, таких немного встречается.

Помог молодой хозяйке скот напоить, да раза два-три за водой на ручей сходил. А тут бабка мне и баню устроила. Поставила деревянное стиральное корыто, ведра два или три тёплой водички, мыло, полотенце, давай, говорит, иди, мойся. Но мне это в новинку, в корыте-то первый раз мыться пришлось. Так, да сяк, но всё-таки, помылся я. Одел бабкино бельё. Своё-то смотал в узелок, да за дверь и выбросил, чтоб, мол, вши у добрых людей не поселились. Прибрал за собой всё, как умел, да так и щеголяю в нательном белье по дому. А бабка той порой где-то на дворе с делами управлялась. Пришла домой, вытащила грязную воду на улицу. «Залезай-ко, сынок, на печку, да отдохни после баньки. А где твоя одежонка-то? Я её в печку посажу». В сенках, говорю, за дверью лежит. Улёгся я на печку в нижнем белье и босой. Полежал, да и задремал. Бабка хлопотала по хозяйству. Потом, слышу, бабка на дворе плачет, да причитает, и к сенцам приближается. Ну, думаю, влип я снова в историю! Наверно пришли немцы, и забирают кого-нибудь из скота. Того и гляди, до меня доберутся. Прятаться некуда, да и времени нет! Проворонил, думаю. Лежу на печи, решил притвориться спящим. Думаю, авось за местного сойду. Одним глазом на дверь поглядываю. Дверь отворилась, входит мужчина, бородатый, в гражданской одежде. Возрастом лет тридцать-тридцать пять. Бабка около него виташится, друг друга расспрашивают. Молодая хозяйка следом идёт молча, весело поглядывает. Понятно стало, что хозяин пришёл. А он на печку уставился, на меня смотрит.

Я сел на печи, ну, говорю, здорово, хозяин! А я вот наперёд твоего на печку забрался. Он всё мне в глаза глядит, разговаривает неохотно. Подозревает, что я тут в «заместителях» обосновался. Потом бабка втолковала ему, что я всего одну ночь ночевал, да она же меня и не отпустила, а то бы давно ушёл. После этого заговорил мой хозяин. Смотреть веселее стал. Потом бабка устроила и ему баню, если это можно назвать баней. Потом мы с ним постригли друг друга. Он побрился. Бабка же нам принесла коряжок самогону, курим на равных. Мамаша не нарадуется на сынка, что жив-здоров, домой явился. Да меня благодарит, говорит, это ты сынка привёл. Поит, кормит меня с ним наравне. Я ещё ночь ночевал у них, отдохнул очень хорошо. Наутро стал в путь собираться. А бабка опять своё поёт: «Да куда же ты в такую погоду? Да тебе до дому-то и за год не дойти». Нет, говорю, мамаша, спасибо тебе за всю твою теплоту и доброту, за хлеб, за соль. Пора мне и честь знать. Домой, говорю, я не спешу, а вот до своих добраться надо спешить. До зимы добраться, по чёрной тропе.

Мамаша вручила мне каравашек пшеничного хлебушка, мяконького, да кусок свиного сала, весом грамм триста. Уложил я это всё в свою противогазную сумку. Попрощался и говорю хозяину: «Ну а ты что делать думаешь? К своим пойдёшь, али дома останешься?» «Недельки две, говорит, отдохну дома, а там посмотрим». Ну, говорю, счастливо оставаться. И так я подался дальше в путь. На подходах к Белгороду в деревни входить не было возможности. В них размещались немцы на постой. Дороги тоже не были безопасны. На полях что-либо съестного найти было не просто. Картошка, кукуруза, были уже убраны. Так я на этом хлебушке, что дала мне бабка, питался дней пять. Ночевал на полях, с трудом пробирался вперёд. Белгород и Северный Донец не давали покоя, где и как преодолеть эту водную преграду. Около одной из Лопаней, а их было три, если не больше – это деревни на подступах к Белгороду – малая Лопань, большая Лопань, и Казачья Лопань – я встретил подростка лет пятнадцати-шестнадцати. Он направлялся в Белгород. Там жила его бабушка. Одет он был бедно, нёс с собой узелок: пол-каравая хлеба, кусочек сала и пару яичек. Я пристроился с ним.