Записки солдата

По каким дорогам мы ехали тогда, теперь рассказать не могу. Помню только несколько больших станций — Смоленск, Калугу, Сызрань, Самару. В Калуге мы покупали тесто из пшеничной муки не на вес, а на меру локтя. Кусок теста растягивался и отмеривался на длину руки. Потом от него отрезали столько, сколько просил покупатель. Для нас это было чудо.

Вторым памятным местом были Батраки. Еще в Сызрани все устроились сидеть и стоять в дверях вагона, чтобы посмотреть мост и реку Волгу. Но, к нашему огорчению, на последнем разъезде в вагон зашел солдат с винтовкой, приказал всем отойти от дверей и окон. Волгу мы видели в Батраках только издалека, а мост совсем не видели.

Эшелон двигался очень медленно. По нескольку дней он стоял на каких-то станциях. Народ голодал. Продукты были очень дорогие. Деньги, что выручили от продажи коров, мы давно израсходовали. В вагонах было тесно, грязно.

Сначала в нашем вагоне было холодно, но парни где-то на станции стащили железную печку, установили ее, и у нас стало тепло.

В вагонах было много больных, часто снимали мертвых. Были случаи, когда мертвых выносили за станцию в поле и там оставляли, не похоронив, или клали в пустые вагоны проходящего поезда. Хоронить было некому и нечем.

Наш эшелон долго стоял в Самаре. Некоторые вагоны отцепили и отправили с другими поездами. Еще до Самары часть беженцев ссадили на станциях и оставили в деревнях.

В конце ноября или в начале декабря наш вагон тоже отцепили от поезда и загнали в тупик, предложив всем выгружаться. Мы оказались на станции Раевка Самаро-Златоусской железной дороги. Действительно, нас увезли очень далеко от фронта.

Временно нам предоставили барак. Приняли, разместили и заботились о нас какие-то дамы из так называемого «Пленбежа», т. е. учреждения, которое ведало пленными и беженцами. Нам стали выдавать хлеб и горячую пищу.

Однажды днем появились какие-то неизвестные люди — мужчины и женщины — и стали нас разбирать по семьям. Меньшие семьи куда-то увозили в деревни. А три семьи из Воронилович еще на несколько дней остались в бараке. Мы были многосемейные и без взрослых мужчин. Наконец пришла и наша очередь. Мою семью погрузили на сани к какому-то бородатому мужчине. Остальных разместили на другие подводы.

Все три семьи привезли на хутор Симоновка, что в 10—12 километрах от станции Раевка. Хутор состоял из восьми или девяти домов с довольно большими усадьбами. Фамилии всех хозяев были Тародайко. Дома различались на хуторе по солидности хозяев, которых звали по имени и отчеству или по кличкам, как в Ворониловичах. Хутор возник от одной семьи, переселившейся из Украины.

В отличие от Воронилович дома на хуторе были расположены только с одной стороны улицы, а с другой был пруд. Глубокий овраг когда-то перекрыли навозно-земляной дамбой, собралась вода, и здесь с весны и до поздней осени поили скот. На пруду до его замерзания плавали сотни гусей и уток. Летом здесь купались и стирали белье.

Во дворах хуторян стояли амбары для зерна и других продуктов и теплые сараи для лошадей. Дальше в специальных загонах, обнесенных плетеными из хвороста стенами, находились рогатый скот и овцы. Загоны зимой покрывали соломой и засыпали снегом. Так и зимовал скот.

За этими постройками стояли огромные скирды сена, мякины и соломы.

Никаких фруктовых и декоративных деревьев на хуторе не было.

Разговаривали на хуторе только на украинском языке. Нас они звали кацапами, считали людьми второго сорта, бобылями.

Два семейства, привезенных вместе с нами в Симоновку, оказались в лучших условиях. Нас поместили в доме Тародайко Якова Павловича, на кухне. Спали на специально приспособленных нарах. Хотя дом был большой, мы претендовать на лучшее не могли.

Земли у нашего хозяина было много. Стояли хорошие надворные постройки. Но нам он ничем не помогал, да и не обращал на нас никакого внимания. Мы для него были тени.

Однако жить надо было: есть, одеваться. Самотканая одежда наша и лапти обносились. Купить новые не могли. На работу сестер и нас, мальчишек, никто не брал. Стояла холодная зима.

Мать почти с первых дней нашего нового жительства пошла по деревням собирать куски. Мы, пять человек детей, сидели в своем новом гнезде и никуда не выходили. Не знаю, было это связано с рождественскими и новогодними праздниками, редкой встречей в деревнях нищих или там живут действительно добродушные люди, мать постоянно приносила много кусков хлеба, мяса, а иногда мелкие деньги и старые предметы одежды. Поборы матери — это был главный источник существования нашей семьи.

На хуторе было очень много полудиких голубей. Я с братом в вечернее время пробирался в отдаленные холодные постройки, где устраивались на ночевку голуби, и брал по пять и более штук. Потом, чтобы не видел хозяин, готовили их на завтрак и обед. Голуби были жирные и очень вкусные.

Наконец улыбнулось счастье. Меня взяла на работу батраком соседка Тародайко-Степанова.