Записки военного переводчика

Ушел я от коменданта обеспокоенный. Однако ритм жизни ничем в комендатуре до вечера не нарушался. В восемь мы (комендант, его супруга и я) уехали на премьеру. Спектакль был зажигательный, веселый. На лице подполковника я не мог прочесть и следов тревоги. Казалось, он весь был во власти чудесной музыки Штрауса. После спектакля он прошел за кулисы, тепло поздравил постановщика и актеров. В половине двенадцатого мы были уже дома. Жили офицеры и их семьи в здании комендатуры и в доме по соседству.

Комендант попрощался со мной. А на мой молчаливый вопрос ответил:

— Иди спи. Никаких дел сегодня не будет.

До двенадцати я слушал в своей маленькой комнате по радио музыку, потушив предварительно верхний свет. Если кто и наблюдает за окнами, то подумает, что я сплю. Погас свет и в окнах квартиры коменданта. Хотя и он, наверное, не спит. Только у дежурного, как всегда, светилось окно. Да на постах зорко несли службу часовые. Их было сегодня не больше, чем всегда.

Вот и двенадцать. Вокруг тишина.

Да, комендант был прав: анонимка — провокация чистейшей воды.

Через несколько месяцев органами немецкой полиции была разоблачена группа американских шпионов. Группа эта состояла из бывших эсэсовцев, пытавшихся обосноваться на территории района. Оказалось, что это они были авторами анонимного письма.

На допросе главарь группы на вопрос комиссара полиции, чего они добились своей анонимкой, уныло ответил:

— Ничего. У большевиков нервы крепкие.

О чем напомнила старая афиша

Она лежит в тумбе моего письменного стола. Давно уже потерлась на сгибах. Время от времени я достаю ее. Разворачиваю. И тогда перед глазами встает Ашерслебен. Небольшой город. Тихие ровные улицы. Маленькая площадь в центре. Двухэтажные дома…

Шла осень 1948 года, третьего послевоенного года. На афишных тумбах рядом с рекламами кинотеатров, местной оперетты в один из дождливых дней появилась небольшая афиша. Та самая, что лежит передо мной. Афиша сообщала, что 29 октября в актовом зале местной гимназии старший лейтенант Верников прочитает лекцию о 30-летии комсомола.

И вот пришел тот самый вечер, о котором оповещала афиша. Это была первая публичная лекция переводчика районной комендатуры. Да еще перед немецкой аудиторией. Да еще он знал дефекты в своем произношении — слишком твердое русское «р»… Но когда я вышел на кафедру, то забыл обо всем этом. Главным было желание рассказать как можно доходчивее восемнадцати-, двадцатилетним молодым людям об истории Ленинского комсомола. Ведь еще совсем недавно их всех дурманила гитлеровская пропаганда. И не просто, не сразу рассеивается этот ядовитый дурман. Пусть же немножко и моего труда будет в работе с юным поколением Германии.

Слушали внимательно. Я различал в неярко освещенном зале разные лица. Вот юноша с черной повязкой на глазу. В руках палочка. Наверное, был на войне в «фольксштурме». Рядом рыжеволосая худенькая девушка в ярком платье. Кто она? Служащая какой-нибудь конторы, продавщица? А вот положил натруженные большие руки на колени паренек в первом ряду — конечно, рабочий. Разные люди пришли на лекцию.

То, что привычно и известно у нас, в Союзе, здесь — откровение. И я вижу, как напрягаются лица слушателей, когда я читаю последнее письмо одесских подпольщиков-комсомольцев в ночь перед расстрелом. И, может быть, впервые узнают эти немецкие юноши и девушки о подвиге бессмертной Зои, легендарного Александра Матросова, отважного Юрия Смирнова.

Лекция давно окончена. Но я забыл совсем о том, что меня ждет внизу автомашина — нужно возвращаться в комендатуру, в Кведлинбург.

Не успеваю отвечать на вопросы. Я уже третий год в Германии, запас слов стал богаче, переводить на разных ответственных совещаниях и приемах приходилось не раз. А все же временами чувствую мучительную нехватку точных и ярких немецких слов, чтобы ответить этим гимназистам, рабочим и служащим на все их вопросы о комсомоле и молодежи моей страны. Все интересует моих слушателей, интересует, как добрых друзей. И я рассказываю о просторах чудесного края — Сибири, о ее людях, о молодых героях первых пятилеток, о тех, кто сражался за свободу Родины, за счастье и этих молодых немцев.

Не раз выступал я еще с лекциями и в рабочем Тале, и в горном Гетштедте, и в тихом Балленштедте, и в других небольших городках и селениях близ Кведлинбурга, да и в самом районном центре. Но больше всего запомнилась мне эта лекция в Ашерслебене.

И, когда я слышу по радио и читаю в газетах о мужественных людях, о их борьбе за мир, против угрозы новой войны, всегда вспоминаются слова, которые говорили после лекции в Ашерслебене мои слушатели: «Никогда снова! Никогда снова не пылать пожару войны!» И хочется верить, что давние мои немецкие знакомые тоже на переднем крае борьбы за светлое будущее своей республики, за великую дружбу наших народов.

В доме напротив

Незабываемыми для меня остались долгие вечера, проведенные в уютной небольшой комнате в доме, что находился через дорогу от комендатуры. Там помещалось отделение Общества германо-советской дружбы. Там я вел кружок русского языка.