Зеленое движение в Гражданской войне в России. Крестьянский фронт между красными и белыми. 1918—1922 гг.

Зинаида Гиппиус в своем остром и нелицеприятном дневнике дает оценки народу и его отношению к войне. Ее «сводка» относится ко второй половине 1919 г.: «…Собственно народ, низы, крестьяне, в деревнях и в красной армии, главная русская толща в подавляющем большинстве — нейтралы. По природе русский крестьянин — ярый частный собственник, по воспитанию (века длилось это воспитание) — раб. Он хитер — но послушен, внешне, всякой силе, если почувствует, что это действительно грубая сила. Он будет молчать и ждать без конца, норовя за уголком устроиться по-своему. Ему довольно безразличен «коммунизм», пока не коснулся его самого, пока это вообще какое-то «начальство». Если при этом начальстве можно забрать землю, разогнать помещиков и поспекулировать в городе — тем лучше. Но едва коммунистические лапы тянутся к деревне — мужик ершится. Упрямство у него такое же бесконечное, как и терпение. Землю, захваченное добро он считает своими, никакие речи никаких «товарищей» не разубедят его. Он не хочет работать «на чужих ребят»; и когда большевики стали посылать отряды, чтобы реквизировать «излишки», — эти излишки исчезли, а где не были припрятаны — там мужики встретили реквизиторов с винтовками и даже с пулеметами. Воевать мужик так же не хочет, как не хотел при царе, и так же покоряется принудительному набору, как покорялся при царе. Кроме того, в деревне, особенно зимой, и делать нечего, и хлеб на счету; в красной же армии — обещают паек, одевку, обувку; да и веселее там молодому парню, уже привыкшему лодырничать. На фронт — не всех же на фронт! Посланные на фронт покоряются, пока над ними зоркие очи комиссаров; но бегут кучами при малейшей возможности. Панике поддаются с легкостью удивляющей, и тогда бегут слепо, невзирая ни на что. Веснами, едва пригреет солнышко и можно в деревню, — бегут неудержимо и без паники: просто текут назад, прячась по лесам, органически превращаясь в «зеленых»⁶²⁴

. Соображения Гиппиус близко сходятся с приведенными выводами П. Сорокина, надо заметить, хотя и высказаны в более жесткой стилистике. Интересно, что социалисты делали иные акценты в понимании крестьянского взгляда на жизнь и на революцию. И. Церетели указал на феномен, уже диагностировавшийся нами на других сюжетах: приверженность крестьян к государственному порядку с враждебностью крайним левым лозунгам, с одной стороны, и радикализм в вопросе о переходе в свои руки помещичьей земли — с другой. По его мнению, значимость для крестьянства правовой санкции на этот переход перевесила проявления бунтарской стихии, и большинство крестьянства готово было ждать Учредительного собрания. Однако крестьянство ждало мер против саботажа помещиками хозяйственной деятельности (или слухов, часто преувеличенных, о таковом саботаже). Так родились земельные комитеты как сеть однотипных правительственных организаций. И. Церетели писал, вслед за В. Черновым, о неединичных случаях отказа целых волостей в 1918 г. принимать землю из рук большевиков, без санкции Учредительного собрания. Он делает вывод: «Результаты всех свободных крестьянских голосований, какие только имели место в революционной России, ясно показали, что организованные демократические методы решения аграрного вопроса гораздо больше соответствовали правосознанию большинства крестьян, чем методы самочинных захватов земли»

⁶²⁵

. Вопрос в том, насколько данные сомнения были продуктом правового сознания, а насколько — опасения оказаться виноватыми при очередном повороте событий.