Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

У постмодерна не может быть будущего, ибо искусство всегда отбор, и все отмененные границы не могут этого отменить.

Энергия должна быть направлена не вовне, а внутрь себя.

Отчет геометра: «Параллельно выступил Прохорчук. Перпендикулярно ему Петров».

– Сидишь у них, вроде бы, милые люди, поят чаем, беседуют о литературе, но все время отчетливо помнишь, что под ковром – спрятанный труп.

В железном советском ритуале на первом месте была минута молчания, это обрядовое безмолвие, затягивавшееся на всю твою жизнь.

Набоков не забывал никогда придать неодушевленному жизнь, что сообщало предмету внимания особую нервную выразительность. Разве не будят воображения его «похохатывающие ноги»?

Цитата из статьи Каменного, опубликованной в газете «Завтра» (№ 14, 1994): «…стройные ряды бараков Освенцима. Признаться, вечером, при свете горящего газа, смотрелись куда лучше, чем днем». Без комментариев.

Да, сегодня эти старухи – безумные, грудастые фурии, широкозадые, коротконогие, приземистые с седыми клочьями сильно редеющих волос, злобно выкрикивающие проклятья. Тогда, на совсем других демонстрациях, под молодым первомайским солнышком шли загорелые физкультурницы, парашютистки, медицинские сестры, готовые броситься в жерло войны с той же радостью, что в объятья любимых.

Прежде чем обрушить свое аподиктическое суждение, он оценивал собеседника холодным немигающим зраком.

У графомана вроде меня всегда остается шанс уцелеть.

После недолгой эйфории объединенная Германия вновь расколота на Восток и Запад. Обе стороны, теперь пребывающие в идейном конфликте, парадоксально обосновывают свое превосходство. «Весси» (западные) делают это так: у вас был Хоннекер. Вы жили в казарме. Вы страдали. В это самое время мы жили как свободные люди. Дышали полной грудью, росли и умножали свое богатство. «Осси» (восточные) отвечают: у нас был Хоннекер. Мы жили в казарме. Мы страдали. Страдание нас возвышало. Как люди духовного сопротивления, мы были двигателями истории. А в это время вы только и делали, что умножали и стерегли свое мещанское благополучие.

Истина строго рациональна, а правда – понятие темпераментное, поэтому может быть личной, отдельной. Недаром же те, кто подвержен страстям, предпочитают истине правду с ее индивидуальной мелодией. Но эмоциональная страна Россия ухитряется искать – на протяжении столетий – некую соборную правду.

Человек в толпе, человек во множестве – в драке, в реве Варфоломеевской ночи, на Ходынке, на похоронах Сталина, на митинге, юбилее, застолье – всегда отрекается от себя. Бесчеловечный общественный гуманоид.

Да здравствует выстраданное народами, наконец обретенное право выбора! Гитлер, взраставший в урнах для мусора, взлетел из избирательных урн. Как относиться к демократии, когда большинство по определению не может быть правым и справедливым? Что сказать об избирательном праве, расчищающем дорогу крикливым и нечистоплотным нарциссам? Среди избранников мало избранных. Разумеется, сразу напомнят Черчилля, его слова, что лучшего не придумано, но горько принять наш жребий в мире – вечно мечтать о меньшем зле…

Жизнеопасная афродизия власти.

Автор, описывающий рынок, и автор, вписывающийся в рынок.

На строгом лике ученой дамы застыла мечта о партеногенезе.

В нем было нечто призрачно-дымчатое. Не мужчина, а блоковская Незнакомка.

Японский автомобиль с раскосыми фарами – национальная идея на экспорт.

Дурной человек с хорошим характером предпочтительнее, чем хороший – с дурным.

– У меня было тяжелое детство. Мать – уборщица, отец – ахалтекинец.

– Виноват. Ахалтекинец – конь.

– Ну да. Я это и говорю.

Родительский упрек.

Отец: Сын кретина! О чем ты думаешь?

– Почему вы все же так много пьете?

– Саботирую собственную судьбу.

Все так запутано, господа. Если считаться нонконформистом – хороший тон, то быть конформистом – вызов общественному мнению, почти протест, почти диссидентство, конформизм как нонконформизм.

Данин с искренним увлечением рассказывал о «попытке науки», которую он назвал «кентавристикой». В основе остроумная мысль о том, что двойственность может быть созидательной. Для литератора двойничество – почти естественное состояние. «Я пишущий» и «я контролирующий», как мне кажется, разные существа. Задача первого – погрузиться возможно глубже в изваянный мир, задача второго – над ним подняться. При этом необходимо помнить, что убедительна пассионарная мысль. Герценовская правота замешена на его способности чувствовать страстно и заразительно. Это душе его раньше, чем разуму, открылось во всей своей безысходности «клиническое безумие человечества».

Слова делают карьеру не хуже людей. В Древней Греции педагогом называли раба, сопровождавшего ученика в гимназию.

Знаменитый шекспировский треугольник – отец Гамлета, Гертруда и Клавдий – был описан значительно раньше: супруга Ирода Иродиада принадлежала некогда брату Ирода. Человечество обреченно мечется в кругу одних и тех же сюжетов.

И вдруг понял, что у него всего одна жизнь.