Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Все деспоты страдают безвкусицей. Только послушайте Адольфа Гитлера: «Кулак судьбы открыл мне глаза». Ну и чушь! Кулаком глаза можно лишь вышибить.

Газета, расчистившая путь к власти нацистам, подобно прохановской, называлась «День». История любит такие дубли.

Обращаясь к политике, Маркс утрачивал свою громадную одаренность.

Ты все еще веришь, милая девушка, что в ночь Ивана Купалы зацветет папоротник?

Из школьного сочинения: «После встречи с Наташей Ростовой князь Андрей разочаровался в Сперанском». Почему-то приводится как курьез. По-моему, написано здраво. Какой еще, к дьяволу, Сперанский после встречи с Наташей Ростовой?

Неужто ничего, кроме собственности и заключенного в ней «чувства наследования», не способно хоть несколько изменить наше сознание временщиков, заставить поверить в «мир без меня»?

Все же сумел, сумел я найти название для мемуарного романа! «Авансцена». Какое объемное слово!

Я бы хотел полюбить начальство, но оно решительно не способно предоставить мне такую возможность. (Бедный Пушкин! Как он себя уговаривал, что искренне увлечен Николаем. Эта порфироносная льдина сделала все, чтобы он замерз.)

Важный нюанс характеристики. Не гениальный человек, но гениальная индивидуальность. Потенция, но не реализация.

Газета дьявольски духовной оппозиции.

«Собрание избранных сочинений» – перетягивание каната между селекцией и солипсизмом.

Отдавая дань парадоксу, помните: он умеет сделать черное белым.

Любая записанная беда становится менее жизнеопасной.

Волшба и магия терминологии. Стоит назвать переливание из пустого в порожнее флуктуацией, и оно уже обретает смысл.

События детства происходили, кажется, в другом измерении – и все же до сих пор обжигают. Тут можно вспомнить слова Набокова: «Рана продленного впечатления».

Выучились обращаться с историей без пиетета, запанибрата. Не первый год ее приручаем. Чтобы однажды из вольного зверя стала она домашним животным. Напрасно Гегель нас заклинает: «Никакой Бог не может сделать несовершившимся того, что уже совершилось». Бог не может, а нам по плечу.

Мечта российского интеллигента: самодержавная десница убежденного либерала.

Один парикмахер сказал клиенту: «Берусь вам сделать красивую голову. Умную голову – не берусь». Тьма политических цирюльников берется сделать России умную голову, не умея сделать ее хоть красивой.

Интерлюдия

Картинка четвертьвековой давности. Венгрия. Вечер в городе Печ. Из оконца гостиничного номера я вижу контору в доме напротив – за столом черноволосая женщина. Все остальные столы покинуты, она работает в одиночестве. Восемь часов. Девять часов. В начале десятого она встает, прячет бумаги, тушит свет.

Мысленно я ее провожаю, прослеживаю ее путь домой. Ждет ее кто-нибудь или она одна на свете, пламенной труженице просто не хочется уходить, идти в пустоту ночи и дома? Иной раз сердишься на себя – зачем мне нужна всеядная память, которая ничего не отцеживает?

Набоков расщепляет явление на детали, и чем мельче деталь, тем отчетливей микрокосм явления. Зрение кинематографиста. И этот упрямый антропоморфизм всегда очеловечит предмет. Поэтому их трудно забыть – то вспомнится карандаш-альбинос, то концертное пианино с фалдами. Стоит прочесть, и сразу видишь не пианино, а пианиста.

«Единица – вздор, единица – ноль», – уговаривал себя Маяковский. Причастился к чувству по имени класс и выстрелил. И попал без промаха в это несчастное зеро.

Учительство, сменившее творчество, – судорожная пролонгация жизни.

Иной раз решишь, что вкус и талант с трудом уживаются друг с другом. Первый более тяготеет к норме, второй нарушает ее тем чаще, чем он сильнее и самобытней. Дали однажды даже сказал, что хороший вкус погубил французов.

Учебная реплика на тему «современность осваивает классику»: «Скажу вам как лимитчик лимитчику, в дороге я несколько поиздержался».

Мысль, соскочившая с рельс, мысль, вырвавшаяся из загона, похожая на застоявшегося, неуправляемого рысака, живущая сама по себе, вне направления и без цели – интеллектуальная экзальтация.

В нынешних эстрадных ансамблях есть такое понятие – бек-вокал. То есть певцы, стоящие сзади, подпевающие солисту. Это больше чем термин – это метафора! Солист надрывается, голосит, многомиллионный бек-вокал подпевает. Концерт идет с неизменным успехом.

Универсальные возможности скромности – и подчеркивает одаренность и припрятывает посредственность.

Мир, разумеется, театр, но люди – такие плохие актеры…